– Это мы еще узнаем, так сказать, при окончательном подсчете голосов.

– Мы? Маловероятно. Это вам, гуманитариям, подавай быстрей результаты.

– Здрасьте-пожалте. Это естественникам результаты нужны. А нам – рассуждения, анализ…

– Хватит, пожалуй, Борь? Надо идти.

– Да-а. Хм. Поехали.

Вся эта болтовня призвана была лишь оттянуть время. Пора, пора!.. Мишкин ждет… Жизнь не ждет…

Ежедневно… Ежедневно вот уже несколько месяцев в квартире набирается не меньше десяти человек, а то и поболее. Не пропускал ни одного дня Илья. С небольшими перерывами приходили основные помощники Мишкина. По нескольку раз в неделю приходили и друзья-профессора, которые сравнительно недавно (да, жизнь так быстротечна, что в это «недавно» она входит порой чуть не целиком!) тоже были его помощниками. Бывали и более давние сотрудники, и бывшие пациенты, ставшие в конце концов друзьями, заходили и представители больничной администрации – и не только по обязанности. Его любили… и эти повальные посещения вовсе не были прощальными. Просто любившие Мишкина люди хотели общаться с ним – и даже сейчас несли ему и беды свои, и проблемы, и радости. Ведь с любимым не наговоришься.

Галя… Как назвать те чувства, что обуревали ее в этой ситуации? Невозможно подыскать подходящее слово, трудно дать определение. Радовалась, что так любят?.. Да какая уж тут, к черту, радость… Гордилась?.. Гордиться могла лишь своим выбором и его вкусом… Во всяком случае, она безропотно делала миллион пирожков ежедневно, чтобы все могли спокойно гонять чай, который всегда способствует душевным беседам. На большее денег не было. Да и эту малость без помощи приходящих ей бы не поднять. А еще душевной беседе споспешествует, и даже, может, поболее, чем чай, и выпивка. Находилась и выпивка – правда, немного и не для всех.

Рак не изменил стиль поведения и настроение, но порушил привычный быт. Что-то же он должен был изменить… Да и время неслось по-иному.

– Жень, Евгений Львович, познакомься. Это Шура.

– Здравствуйте. А я уже наслышан. Рад, что вы такая красивая.

– Спасибо…

– Ну, Женя, как всегда, галантен, галантереен…

– Это не галантность – это норма…

– Скажи, привычка.

– Плохая привычка, скажешь? А твоя где галантность? Садитесь, Шурочка.

– Нет. Шурочка, пойди к Гале. Помоги. Я уже представил их. Пирожки делать – это тебе не законы зубрить.

Шура, явно не понимавшая, как себя здесь вести, охотно отправилась на кухню.

– Пока никого нет, все-таки скажи: это давно? Я правильно сказал, что наслышан?

– Мишкин, когда ты говорил неправильно?!

– И надолго?

– Жизнь покажет.

– Жизнь… м-да, кому-нибудь и покажет… – ухмыльнулся Мишкин с той особой, уже привычной за последние месяцы гримаской, которая как бы впечаталась в обычные штампы его мимики.

Звонок в дверь. И опять привычная ухмылка:

– Видишь. Слава Богу, жизнь продолжается.

– Не столько вижу, сколько слышу. Это Анатолий с Борисом. Пойду приветствовать и знакомить.

– Отобьют.

– Не боюсь.

– Ну дерзай.

И опять звонок: на сей раз Илья и Алексей.

– Открыли шлюз. И не поговоришь.

– Включайся в общую… Приобщай и пассию. Думаю, что для нее новое, а?

– Натюрлихь. Аск?

– Господи, полиглот хренов!

Борис отметил, что на этот раз Мишкин засмеялся своим старым – доболезненным смехом. «Доболезненным»… Так когда-то мы определяли все «довоенным», а еще раньше «дореволюционным». Мишкин прошел все эти этапы…

Но смех быстро стих, а на лице осталось подобие улыбки: резче обозначились морщины у рта и на лбу, глаза полуприщурены. Если всмотреться, – маска, гримаса. И по этой гримасе видно, что боль уже подступает. Или просто подошло время укола.

– Илья! Принес? – То ли от боли, то ли по привычке, но теперь Мишкин дожидался снадобий Ильи с нетерпением. – И шприцы одноразовые?

– Принес, принес. Я уже отдал их Гале.

– Галь!..

– Иду, иду.

Галя вошла уже с готовым шприцем. Шура, идущая следом с тарелкой пирожков, увидев подготовку к уколу, отпрянула назад.

– Входите, Шурочка, входите. Это быстро. И совершенно прилично: я ничего лишнего не обнажаю. Вот катетер. И в него. Так что…

Все засмеялись дружно и фальшиво.

Сидели кто на стульях около стола, кто в креслах, подошедший позже Саша – в ногах у отца, поджав под себя ноги и почти вдавившись в стену, чтоб оставить место Лене. Большой и грузный Толя угнездился глубоко в кресле прямо перед журнальным столиком, на котором уже громоздилась весьма приличная горка пирожков.

В ногах Толя разместил свой перегруженный портфель и, когда взялся за него, все подумали, что он лезет достать заготовки для своей лекции. Борис даже стандартно хихикнул. Однако Анатолий вытащил из портфеля две бутылки вина.

– О?! – уже совсем в другой тональности воскликнул Борис. – Ты же брал одну?

– А я знал, что и ты захочешь. Загодя запасся.

Все заторопились, разлили зелья, прихватили пирожки. Общий гомон, в котором не малое место занимал и голос больного. Но обычная перебранка Бориса и Толи – так сказать, физика и лирика – была громче и настырнее.

– Уже набил рот? Мы же только что ели! Как говорить будешь? Все ждут. – И опять саркастическая улыбка.

– А я и не буду. Сначала горло промочить.