– А мы вот убиваем… Во всяком случае, соучаствуем. Хотим мы этого или не хотим. Как там у Лермонтова? Я люблю врагов, хоть и не по-христиански. Они как-то там волнуют мою кровь… А я люблю больных, хоть и не по-христиански. Они-то и волнуют мне кровь и жить помогают, но пока я работаю.

Мишкин еще больше вмялся в глубокое кресло, как бы спрятался и откуда-то, словно издалека, начал повторять медленно и отрывисто:

– Больные… кровь… волнуют… И тем живу. Пока волнуют. Пока есть больные. А потому…

Уловив эту неожиданную медленность, Анатолий насторожился:

– Ты чего, Жень? Нормально говори.

– А я нормально. Я вот что, решил выйти на работу. А что ж, лежать и ждать, когда тебя в табакерку засунут? Жить надо стоя. Начну умирать – лягу. Попрошу Илью. Илья – ординатор, правая рука моя. Он по утрам мимо проезжает. Ну и будет моим водилой. Не треснет.

Анатолий не знал, как реагировать.

– И будешь счастлив?

– Ха! Ощущение счастья, как Царствие Божие, – внутри нас. Кто поет, тот находит себе счастье в миг пения. А я, говорю же, что люблю больных, хоть… и так далее. Посмотрим, в чем счастье при экстремальных днях.

Галя только рот открыла. Но еще не слово, еще только звук неясный вырвался из нее, как Мишкин зверем глянул – и тем самым прихлопнул и рот, и рождающееся слово, и саму мысль, наверное.

– И не вздумайте возражать, Галина Степановна! Никакой рак поганый не будет управлять моей жизнью.

– Да я что?.. Ну окрепни хоть немного. Я…

– Окрепни! Рак появился и умрет вместе со мной, во мне. А я должен буду еще жить среди вас. Рак не сильнее жизни.

Все замолкло. Будто и улица за окном перестала шуметь. Евгений Львович прикрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и некоторое время не говорил ни слова.

Вроде бы сменили тему. Или нет?

Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Толю:

– Вчера залетела откуда-то бабочка в комнату. Порхала, порхала, то билась о лампу, то в стекло. То ли веселилась, то ли страдала. А я сидел в кресле и наблюдал, наблюдал… А сегодня смотрю: лежит на подоконнике, чуть пошевеливает крылышками. И вот сейчас – просто сухим листиком, пятнышком у окна. Посмотри. Видишь? А ветерок подует – и ее чуть в сторону относит. Видишь?

Сменили тему, называется! Анатолий молчал, не зная, как реагировать.

Бог помог: вошел в комнату еще один их товарищ – Борис, компьютерщик по образу мыслей и форме существования. Остановившись в дверях, он с ходу врезался в разговор:

– Не понял. О чем витийствуете, миряне?

– А-а! Это ты, Борь? Решил навестить убогого?

– Привет, товарищ! – Анатолий поднялся и обнялся с вновь пришедшим, а тот, в свою очередь, нагнулся и расцеловался с Мишкиным.

– Вот, Борь, сообщал Толе, что решил поработать, пока работается.

– Ну и правильно. Конечно, работай! И вообще смертность в стране стопроцентная. Не ждать же.

Вошла Галя с тарелкой пирожков. Но, услышав последние слова, плюхнула тарелку на журнальный столик и, резко развернувшись, выскочила из комнаты.

– Ты не пьешь, Жень?

– Желтуха же была. Да я и вообще давно потерял вкус к этому. Кураж потерял.

– Как говорится, вольному воля, а я бутылочку сухонького принес.

– Ну и пей. Анатоль, составишь компанию?

– Не без того. А ты точно не будешь?

Из-за двери зашипела Галя:

– Ладно – работать… Так вы еще и пить принесли! Совсем одурели?!

– Галь, так мы сами только. Он же не страдает от этого, – и Борис с виноватым видом направился к ней на кухню.

Женя подмигнул Анатолию:

– Извиняться пошел? Не трогай.

Боря приблизился к Гале, которая стояла над плитой и что-то стряпала – или вид делала. Борис положил ей руку на плечо и зашептал:

– Галочка, что ж мы сидеть будем и слезы проливать с ним? Надо ж как-то поддерживать обычный…

– Да я не про то. Ведь он, действительно, пойдет на работу. С него станется.

– И что?! И пусть! Ему уже ничего не повредит, а человеком будет себя чувствовать.

– Уже не повредит! – Галя всхлипнула, Боря прикрыл ей рот рукой. Она вытерла глаза и прошипела: – Но он же слаб еще.

– Ну и…

– Да, Борь… Да только… Иди к нему.

Галя вытерла уголки глаз, а Борис взял два фужера и пошел в комнату:

– Значит, так! Я пью и не взираю на общий бойкот и саботаж.

– Какой еще саботаж, – возмутился Анатолий, – только Женька не будет. А я – за. Ты готов и саботаж выдумать, лишь бы выпить всё самому!