— Месяц тэбе даю на раздумье. Два! Как в тбилисском Дворце сочетаний… А потом — бэрэгись!..

— Эй, самопалы! — не доходя метров двадцать, окрикнул друзей голос Гаврилова отца. — Целуетесь, что ли? Почему скрепер стоит?

Серега отлепился от Григория.

— Отпал дэлали, Иван Федорович. Григорию в глаз камень ма-а-лэнький попал. Вынимать пришлось…

— Вынул?

— Нэ-эт. Рэшили — взрывать будем. На выброс! Так.

— Ну, то-то… А ты, Гаврилов, валяй к Сыркину. Он обурил блок. Заряжать можно.

— Знаю. Был я у рябого…

— Вот и валяй. К концу смены отпалишь. И прикурить дай-ко мне… Через часок мы тут с Кряквиным и Тучиным прогуляемся, чтобы все в порядке было…

Серега врубил лебедку и передернул рычаги. Тяжеленный стальной ковш, натянув трос, подтолкнул размочаленные взрывом куски валуна, и порода со скрежетом пошла вниз.

Грохотала лебедка, елозил и елозил озубленный ковш по тесному штрековому лазу, и, истрачивая себя на искры, натужно мотались в полутьме маслянистые косы тросов.

Лицо Сереги стало напряженным и очень похожим по выражению на то, когда он учил гамлетовские слова.

Лестничный ход восстающей был узким, рассчитанным не на гурьбу, а на одного. Прочные перекладины, окатанные горняцкими руками и ногами, все вели и вели в сумрачную, холодную вышину.

Первым поднимался Кряквин. За ним, в такт, Тучин. Еще ниже, вежливо отставая, Гаврилов.

Лезли без слов, сосредоточенные, — только разномастно курилось дыхание, вскрипывало дерево да изредка, оттого и по-особому звучно, процарапывали стылую тишину вертикальной проходки срывы мелкой породы с боковин.

На одной из промежуточных площадок Кряквин остановился, жестом руки пропустил вперед Тучина, а сам, отпыхиваясь, подождал Гаврилова. Стянул каску и, не скрывая, устало вытер платком накопившийся на лбу пот.

— Отвыкаю, Иван… Вишь, жабры слиплись? Не те уж, не те, брат, совсем пороха…

— Да я и то гляжу — чего это мне на каску песок всю дорогу чей-то сыплется?.. Твой, оказывается. А давно ли, кажись, как ужаленный прыгал?

— Ну, по части прыжков-то я и сейчас не хуже резинового…

— Во-во… — хмыкнул Гаврилов. — По конторам… на заднице, да?

— Ладно, ладно. Поговори еще у меня…

Снова поползли вверх. И снова — только дыхание, только шорохи грубой горняцкой одежды…

На очередной площадке Гаврилов спросил:

— А в гости чего не заглядываешь? Большой начальник стал, что ли? Зазнался, да? Походку сменил?

— Пошел ты к дьяволу! — отмахнулся Кряквин. — Сам же ведь знаешь — хлопот полон рот…

— Варюха как поживает?

— Ничего. За-вуч, понял?

— У-у… Стало быть, тоже ба-аль-шая начальница?

— Да ты что в самом-то деле, Иван?

— А то… — сплюнул Гаврилов. — Киснем же, как эти…

— Ну, ты погоди, погоди… — Кряквин мотнул головой в сторону Тучина. — Он вам еще дремоту разгонит…

— А сам-то — передумал, что ли?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А Михеев на это?

— Да хоть как! Я теперь буду ставить вопрос и — все!

— Это когда же, интересно?

— Скоро. Только отвяжись!

— А Верещагин что говорит?

— Слушай. — Кряквин рассмеялся. — Ты сейчас таким макаром и до самого господа бога доспрашиваешься…

— Ну и доспрашиваюсь, а чего? Мне-то кого бояться? Это же у вас перед господом богом жабры слипаются…

— Это у кого — «у вас»? — с ехидцей уточнил Кряквин.

— У Михеева хотя бы…

Кряквин надвинул каску потуже, поправил на груди лампу и отозвался не сразу:

— Видишь ли, Ваня… Как бы это тебе понятней… В общем, вот так… Я за свои жабры покуда ручаюсь — ферштейн?

Гаврилов удовлетворенно кашлянул в кулак:

— Ну-ну… Поживем — увидим.

И опять застонала под их тяжестью лестничная кладь, и опять закачался, отжимаясь кверху, встревоженный лампами сумрак.

— Вот и все, милай, а ты боялась… — сказал Кряквин сам себе, выбираясь из восстающей, и, обернувшись, понарошку протянул Гаврилову руку. — Давай, старикан, подмогу…

Гаврилов шутливо, одним выдохом, без слюны, хыкнул на протянутую ему ладонь и привычно легко вскочил на поверхность штольни.