Чайка, надрывая безвзмаховый овал, круто поклонилась ребристой, как шифер, воде, макнула в нее натянутые азартом проволочные ноги и тут же — без ничего в них — пружинисто подобралась вверх, роняя медленные-медленные капли…

Зинка села, натянула на острые коленки измятое платье и, зажав уголком губ шпильки, глухо спросила:

— Ну, что… доволен?..

Григорий ненужно потрогал рукой воду, вглядываясь в нее, и вдруг увидел под лодкой тонущие уже, розовые Зинкины трусики… Хотел было потянуться за ними, но так и не шевельнулся… Тело его набухло какой-то разрытой, спокойной истомой, и он, закрывая глаза, ответил Зинке беззвучно, про себя:

— Ничего, ничего…

Откуда было знать тогда им, троим, — Зинке, Григорию и чайке, снова стелющей над озером бесшумный овал, — что видел все это сейчас еще один: бурильщик Сыркин, оказавшийся в тот день на том же озере?..

…Сыркин, по-кошачьи поднимая ноги, чтобы, не дай бог, хрустнуть веткой или издать другой какой звук, старательно-старательно выбирался из береговых зарослей…

На роже его, лошадино вытянутой, исклеванной оспой, потно плавилось жирное, млелое довольство…

— Да отключи ты его! — яростно махнул на Серегин фонарь Григорий.

Ближняя лампочка ортового освещения теперь была метрах в двух-трех, и лицо Григория прикрылось сумеречью — едва-едва серело.

— Ну?.. Чего дальше-то, кореш?

— Я пришел к ней. Отобрал водку. Сам стал пить… Она рассказала. Плачэт. Удавлюсь, говорит… Плохо Зынаиде. Совсем нэлзя пить… Так. Вообще, у меня есть идэя. Я тэбе потом скажу. Сырьозно. Зынаида мне нравится. Вот. А теперь ты говори, Григорий…

— Фу-у… — выдохнул из себя Григорий. — Да-а… Думал, хуже не бывает, а наутро еще хуже. Ты послушай, Гамлет. Я же с ней месяца три, как оборвал. Наглухо! По обоюдному согласию, так сказать. Поезд ушел… Чего его ворочать? Да и было-то у нас с ней… Ты же сам знаешь, я первым не трогаю. Никого… Сами же они лезут. Сами! Понял?.. Ну, жалеешь-жалеешь, до невмоготы. Я же тоже не из дюраля… А так-то она… ничего… Добрая баба.

— Правылно. Добрая она. Очень даже добрая. Только болтают про нее… Сыркин, собака!..

— Ну, этому я глаз выну по-быстрому. Чтобы на анализ отнес.

— Нэ надо. Я сам. Ты, вот ты, как дальше думаешь?

— Да никак пока. Я это дело и не планировал. Может, аборт пускай?

— Она нэ будет аборт. Ты у нее первым был. Так.

— Да ты что, Серега! С коня упал?.. Я… я — у Зинки первым? Чо ты можешь знать?

— Я все знаю. И с коня я нэ падал. А ты у нее первым был. Зачем врешь? Гдэ твоя совесть?..

Григорий ссутулился, замер… Мгновенной вспышкой возникло перед ним Зинкино, перекрытое белокурыми прядями волос, мечущееся лицо… И стон. И вскрик. И шепот — горячий, упрашивающий, сбивчивый: «Гри… Гриш… Грише-е-енька!.. Ми-лый… Я же… не на!.. Не на-а-а…» Он мотнул головой, полез за папиросами, сплюнул и вдруг сказал глухо:

— Слушай… А не пойти ли тебе, а?.. Чего ты тут из себя ангела корчишь?!

— Нэ шуми, Григорий. Я тэбя нэ боюс. Мы с тобой вместе в дэсантных войсках служили. Понял?

— Врежу… — отчетливо посулил Григорий.

— Тогда я тэбе тоже врэжу.

Григорий включил лампочку и долго разглядывал лицо друга. В конце паузы неожиданно рассмеялся и сказал с заметным теплом в интонации:

— Ну ты и даешь, Шекспир!.. Ладно, отбой. Вольно!.. Только это… а ведь я и на самом деле не знаю ни хрена, что делать-то… Вон и Нелька, ну из маркшейдерской которая, вокруг меня теперь петли вяжет…

— Зынаида про Нэлку знает. Это ты вокруг нее виражи крутишь. Вот… Но теперь Нэлка с тобой нэ будет.

— Эт-то еще почему?

— А потому что ты как козел, который ходит гдэ попало. Нэлка Зынку уважает…

В дальнем конце орта заплясали, скрещиваясь и расходясь, два светлых лучика — кто-то шел в их сторону…

— Отец, однако, бежит… — сказал Григорий, приглядываясь.

— Ничего… Проветриваем. Говори, что делать будешь. Зынаида совсем скисла…

— А у тебя-то какая идэя?

— Я спэрва твой план хочу знать…

— Нету у меня никакого плана. Чо ты, как этот…

— Тогда слушай. Я твой друг, да?..

— Да.

— Я тэбя когда-нибудь продавал, да?

— Нет.

— Ну вот… Я тэбе говорил, что мне Зынаида очень нравится?

— Говорил, говорил. Короче.

— Так вот… Если ты на нэй… Если ты от нэе откажешься… Тогда я тэбя после этого совсем знать нэ желаю! Ты из Полярска уедешь! К той самой матэри уходи!.. Я тэбя близко видеть нэ позволю!.. Это мое очень ба-альшое слово!..

— Чего ты орешь? — Григорий поднялся.

А Сергей вплотную придвинулся к нему и процедил сквозь стиснутые зубы: