— Искушение, — произнесла она довольно спокойно. — Ты не выдержал искушения.

Я сглотнул то, что застряло во рту, и попытался ответить, но только засипел.

— Что бы ты без меня делал, — сказала она, отходя от контейнера.

Я метнулся за ней к машине, трясущимися руками вытирая рот. Она зашла вперед и распахнула предо мной дверцу со стороны пассажирского сиденья.

— Прости.

— Ты отравлен, — произнесла она как приговор. — Ты слаб и впал в искушение… Теперь тебя ждет смерть.

Сальный аромат пропитал мои джинсы и майку, затягивая меня пленкой, сквозь которую было трудно дышать. В глазах наливались слезы, и все поплыло передо мной. Я быстро вытерся, надеясь, что они останутся незамеченными: от слез было бы только хуже.

— Я не хочу умирать, — шептал я. — Пожалуйста… У нас же есть противоядие?

Схватившись за живот, я чувствовал нарастающую боль.

— Ты вкусил яда, — несколько раз повторила она нараспев. Улыбка стала широкой и зловещей. Слезы градом покатились из моих глаз. Я уставился в пол машины, чтобы хоть как-то совладать с ними.

— Ты вкусил яда, — продолжала повторять она, будто дразнила. Паника, закипающая внутри, и ее злорадная ухмылка — сверкающие в смутном свете фонаря зубы — вселяли ужас.

— Если я умру, то кто же будет присматривать за стенами? — Голосом как можно более спокойным произнес я.

Рот ее медленно закрылся.

— Если я умру, кто предупредит тебя, что земля треснула и поглотила машину? — Я услышал, как она сглотнула ком в горле.

— Если я умру, то кто успеет уничтожить уголь огнем?

Ничего не ответив, она только развернулась на сиденье и безмолвно уставилась в сторону разинувшего пасть мусорного контейнера.

Через несколько минут она потянулась под сиденье и достала маленькую пластиковую бутылочку. Я нетерпеливо смотрел, как она свинчивает крышку. Руки у меня дрожали, наверное, от яда, который уже начал постепенно убивать меня, и я едва держал бутылочку. Я понюхал: приторно-вишневый аромат был запахом надежды. Мы купили эту бутылочку в аптеке с двигающимися стенами.

Теперь, на случай отравления, у нас было противоядие.

Стоила такая штука кучу денег, так что у нас осталось только на шестибаночную упаковку «Кэнада Драй» — бутылки брать нельзя, в них содержится отрава. Даже когда я принес пустые банки в обмен, на «Принглз» все равно не хватало.

Но голод полезен — он очищает и сохраняет тебя от зла.

— Отпей, — сказала она.

Я всосал бурый сироп, отдающий горечью и сладостью одновременно.

— Не весь! — воскликнула она, вырывая у меня лекарство. — Только вчера купили — и уже половины нет. — Она подняла бутылочку и посмотрела на просвет, сколько осталось.

В этот момент я прочитал белые рубленые буквы на этикетке.

— Думаешь, этого хватит? — спросил я с надеждой.

— Хватит. Ты и так почти все высосал!

— Лекарство подействует?

— Еще как, — откликнулась она, засовывая противоядие подальше под сиденье.

— Спасибо, мадам, — произнес я с искренней признательностью, сыто откидываясь на сиденье. Втайне ощущая тепло и сытость, залакированную сверху сиропом, и тихо радуясь, каким легким и приятным оказалось противоядие.

Она подняла спинку моего сиденья.

— Погоди, еще только началось. Яд сражается за твою жизнь.

— Ладно, — произнес я, погружаясь в смутные грезы о других мусорных контейнерах, которые встретятся на нашем пути, и о сладком вишневом противоядии, которое буду тайком покупать на деньги, вырученные за пустые бутылки. Больше никаких «Принглз» и «Кэнада Драй»: все, что надо теперь искать в супермаркете, — это коричневая бутылочка с зеленой этикеткой и белым клеймом. Сладкое, как тянучки, мое противоядие: «Ипекакуана» — имя ему.

Сон мой был довольно краток: яростный позыв рвоты вырвал меня из небытия. Из меня хлынул целый фонтан, ударив в ветровое стекло. За первым позывом тут же последовал второй, и непереваренные объедки полетели на торпеду. Мать с воплем вытолкала меня за дверь. Я вывалился на асфальт парковки, судорожно хватаясь за живот и продолжая блевать. Не успевал я перевести дыхание, как меня рвало с новой силой, объедки забили нос, наполнив его обжигающей кислотой желудочного сока.

Она высилась надо мной, надсадно крича. Я плохо слышал из-за непрерывного стука в висках и неукротимых спазмов. Она кричала о машине, о том, что уголь накажет меня, о грязи, ужасающей грязи, которую я развел в машине.