— Не уедешь, — вслух говорит она, уже проходя длинным коридором, переступая через мертвого молодого тойра, у которого половину лица сожрала черная гниль.

И продолжает говорить с ним, обходя ямы, полные черной жижи, отводя рукой слепые черные головы, что лезут оттуда, качаясь и тыкаясь идущим в грудь. Отбрасывает гнилушку, когда в лицо начинает литься яркий закатный свет и слышится шум ветра, протекающего в пустотах закраин.

Щурясь, выходит на каменную площадку, и Тека с Ахатой становятся рядом с ней, перед обращенными к ним перепуганными лицами мужчин и женщин.

— Кос! Ах ты, Косище мой! — Тека бросается вперед, путаясь в подоле, почти роняет ревущего сына на грудь подбежавшего мужа. И ревет, как и мальчик, суровым басом, кривя лицо, дрожащей рукой размазывая слезы по круглым щекам.

Нартуз, подбегая следом, быстро осматривает женщин, уважительно цокает, кивая на подолы, вымазанные черной слизью. И, подталкивая княгиню к группке женщин, отрывисто приказывает парням:

— Теперь выход завалить. И чтоб без дыр, ага?

— Абит! — кричит Ахатта, оглядывая столпившихся мужчин с камнями в руках, — где он? Где Пень?

Раскидывая руки, Нартуз теснит ее дальше от выхода. Сопя, хмуро говорит:

— Ты прости, высокая. Нет его. Там остался, где главная ямища.

Ахатта, упершись, толкает в руки Нартуза сына. И разворачиваясь, бежит обратно, мелькая синим подолом в черных потеках слизи.

— Куда? — страдальчески орет Нарт, неловко прижимая к себе Мелика, — куда, дура! Да утоп, я видел сам. Эх! Пропадешь ведь!

Платье в последний раз вспыхивает посреди черной узкой расщелины и пропадает внутри. Мужчины, держа в руках камни, вопросительно смотрят на своего старшего. Хаидэ, кусая губы, лихорадочно думает, не зная, как быть.

— Ну… — тяжело говорит тойр, и нещадно косматит бороду свободной рукой, — ну… что делать-то? Ведь ночь идет, а ну полезут оттуда? Бабы тут. И дети.

— Тека, — зовет Хаидэ, и когда умелица подбегает, отдает ей сына, — ты говорила, наверху, на горе, там дырка? Прямо в медовую пещеру?

— Есть там. Да она мала совсем. Разве ногу протиснуть, а пролезть никак.

Тека с жалостью смотрит то на княгиню, то на парней, которые по знаку Нартуза уже заваливают последнюю дыру.

— Я найду? Найду дырку?

— Что?

Кос, ставя на землю сына, хватает княгиню за руку.

— Давай. Я найду.

И вдвоем они бегут к узкой тропке, что прыгает с уступа на уступ, прячась в зарослях колючих кустов.

— Скорее, Кос, скорее! Пока солнце еще. Пока не ночь…

Умелица Тека, пригорюнившись, и немного ревниво смотрит, как ее муж подсаживает княгиню, упираясь широкими лапами в круглую задницу, обтянутую старыми штанами. Ну что сделаешь, думает, внезапно сердясь и с облегчением понимая, тут, на воздухе, и посердиться можно, что с ним сделаешь, с чертом, опять нашел, как за бабий зад подержаться, не за Ахатту, так за сестру ее. Тьфу, уж пусть бы вернулся живой…

Хаидэ прыгала, оскальзываясь и подворачивая ноги, цеплялась за свисающие ветки, подтягивалась, из-под ног сыпались мелкие камушки. Позади Кос, пыхтя, толкал ее вверх, сам взлетая следом и обгоняя, подавал широкую ладонь.

А солнце, уже полностью покраснев, плавно сползало вниз, в алые полосы реденьких облаков, меняло очертания, из круглого превращаясь в сплюснутый огромный блин. Ветер проснувшись к закату, бросался на них мягкими и сильными волнами, лепил в лицо княгини пряди волос, задирал бороду Коса ко рту.

Продравшись через кустарнички, растущие частоколом вокруг макушки горы, Кос выскочил на плоскую площадку, усеянную трещинами и черными норами. Нагнулся и медленно пошел к середине, принюхиваясь к каждой подозрительной дырке. Наконец, около одной, что ничем не отличалась от десятка таких же, выпрямился и ткнул вниз пальцем.

— Тут.

Хаидэ, прихрамывая и тяжело дыша, подошла, встала на колени и оборачивая к мужчине потное лицо, велела:

— Уходи. Мало ли.

— Ага, — согласился Кос и сел на корточки рядом с ней, — ушел. Прям вот.

Она быстро улыбнулась и взяла его руку. Сжала изо всех сил. И прижимая лицо к дыре, откуда поднимался тяжелый медовый запах, вдруг закричала, насмешливо и звонко:

— Эй, жрец! Видящий! Ты меня слышишь?

Пещера молчала, только Кос дернулся от неожиданности и ухмыльнулся.

— Мы вышли! И смеемся над вами, белые холодные твари!

— Дай я, — Кос отпихнул княгиню и, нагибаясь, заулюлюкал, так что изнутри донеслось слабое эхо.

— Плюем на тебя! — заорал он.