Шрифт:
— Я согласен, мой Видящий.
— Пусть так, — простонал Целитель, дергая рукой, — пусть!
— Наш жрец, наш…
— Дай ей!
Видящий, кривясь, обвел жрецов злобным взглядом.
— Убирайтесь, вы, обе. Берите своих выродков, — и застонал, ударенный сомкнутой женской яростью, — но не забирайте жизнь, у нас. Иначе все верн-нется…
Хаидэ откинула голову, прислоняясь затылком к груди Ахатты. И отвела руки, размыкая круг.
— Пойдем, сестра.
Она встала и, поддерживая друг друга, женщины направились к выходу. Жрецы лежали, упав на столешницу головами. Видящий приподнял голову, осматривая помощников. И выругался, шипя сквозь зубы. Ткач, уставив в пустоту мертвый глаз, лежал, и из губ тянулась тонкая нитка слюны. Охотник мелко хихикал, непослушным пальцем возя по столу оборванную с виска подвеску.
Видящий трудно сел, опираясь руками в стол, и позвал, с бешенством чувствуя, что губы перекосило и один глаз беспрерывно мелко моргает:
— Светлая, вам еще вый-ти. Вараки ждут вашу темноту. А?
— Со своей темнотой мы разберемся сами, — отозвалась Хаидэ, — волнуйтесь о себе.
Выйдя, они закрыли полукруглую дверь, и Ахатта взялась за тяжелый засов.
— Не надо, — Хаидэ отрицательно покачала головой.
— Они же. Они уйдут!
— Посмотрим…
Она чуть приоткрыла двери, оставляя небольшую щелку.
— Вот так. Пойдем к Теке, сестра.
Шла быстро, осматривая кусты и боковые тропинки. Запахивала на ходу рваный ворот.
— Хаи… Он не обманул? Про Мелика. Я смогу?
— Не знаю, сестра. Но я попыталась.
Глава 58
Две женщины стояли в рассеянном свете, что постепенно темнея, лился сверху тяжелой бронзовой пылью. Невысокая светловолосая, в походных штанах, открывающих босые ступни и тонкие щиколотки, в рубашке небеленого полотна, с шнурком, висящем на распахнутом вороте. И тонкая, выше подруги на полголовы, с высокими резкими скулами, горящими темным румянцем, — худой рукой сжимала ткань на боку вышитого платья, натягивая его на бедре. А перед ними, на курчавой травке, ласковым ковриком застилающей поляну, прислонившись спиной к большому валуну и разбросав крепкие ноги, укрытые сбитой юбкой, спала третья — широкоплечая, с большой головой, и некрасивым квадратным лицом, на котором губы сжались в нитку и на лбу собрались озабоченные морщины. Одна рука с короткими сильными пальцами лежала на боку спящего малыша, — он отвернулся, поджав ноги под младенческую рубашку. Другая чутко касалась бока сидящего Бычонка, а тот бормотал что-то на своем языке, понятном только братишке — черноволосому мальчику с узкими блестящими глазами. Слушая названного брата, Мелик кивал, ковыряя траву, доставал от корней темных кустов мелкие веточки, и подавал, вопросительно заглядывая в важное круглощекое лицо. Бычонок осматривал обломки и отрицательно качал головой.
— Не!
И Мелик послушно отбрасывал ненужное, подавая другую находку.
Ахатта качнулась, хватая Хаидэ за плечо. Часто задышала, раскрывая пересохший рот.
— Я… Это мой…
Княгиня молчала, гладя ее руку.
— Я могу взять? Моего сына? Хаи! Я — могу?
В тишине Мелик засмеялся, радуясь, — Бычонок взял найденную веточку с резным листиком на верхушке.
Хаидэ молчала, сердце ее колотилось так же часто, как сердце Ахатты. И так же пересыхал рот. Сестра ждет ее слова. Патахха говорил — она может решать за других, но и тяжесть неверного решения ляжет на ее плечи. Не сделав шага, не пройдешь пути. Первый сделан. И нужно идти дальше.
— Хаи…
Голос Ахатты был тонким и умер, утонув в сонном жужжании засыпающих пчел. Даже сказать ей о своих сомнениях уже нельзя. Слова о попытке были. И хватит их. Хаидэ на мгновение закрыла глаза, обращаясь к тем, кто должен держать ее, к тем, кто и держит, не отворачиваясь. Она не просила, время просьб прошло. Остался только вопрос, который должен стать верным ответом всем, кто пытался сшибить ее с правильного пути.
«Беслаи, учитель, отец племени… Патахха, шаман, родитель мыслей… Нуба, любовь моя с первого дня, мой Нуба… Я — не одна?»
Рука Ахатты мелко дрожала под ее неподвижной рукой. Тека всхлипнула во сне, свела широкие брови и, не просыпаясь, ощупала мальчиков. Прожужжала пчела, неся взяток в тайные улья. Мелькнула перед лицом последняя ласточка, разрезала желтый свет острым крылом и скрылась в дымном тумане, улетая в сон.
Сердце стукнуло, пропуская удар. И забилось ровно и сильно, наполняясь внезапной радостью.
«Ты не одна, светлая княгиня, дочь Торзы и амазонки Энии… Не одна, безымянная ши старого шамана. Я с тобой, моя княжна, и всегда буду с тобой»…
Три голоса шептали, с заботой и тихой улыбкой, трое мужчин протягивали руки женщине, чтоб держать ее, чтоб не кто-то, вырвавшись вперед, завопил, ликуя: вот я, я один справился, а по-другому, по-настоящему, мужчины и их женщины, женщины и их мужчины, идя вперед, поддерживая друг друга, подталкивая вверх по горному склону, дожидаясь, и протягивая руку, летя мыслями в разлуке. Веря. Веря, что кто-то там далеко, любимый и любящий, всегда рядом. И никто никогда не один…
— Иди, Ахи.