Кто видел и понимал смысл этого? Никто! Все были заняты работой: напряженной, безудержной — лишь бы преодолеть кризис, выйти из него.

Понял только один. Он: мой друг, Лал. Историк, он сравнил былые эпохи с нынешней. Гений, способный по своим знаниям объять всю картину, а не части ее, как мы все — он не мог не заметить, что в мире снова появилась социальная несправедливость. Человек высоких душевных качеств, он, обнаружив это, не мог не возмутиться, не восстать против того, что творилось вокруг.

Это далось не легко ему самому: страшно было поверить — ему, такому же сыну своего времени, как любой из нас, что интеллектуальное человечество творит дикие дела. Спокойно: не замечая этого. Но у него хватило сил и смелости до конца взглянуть в глаза правде.

Он пытался раскрыть глаза другим; надеялся, что его поймут — как когда-то, когда он возглавил кампанию против людоедства: тогда многие поддержали его. Теперь никто, ни один человек не хотел даже слушать. Все до единой попытки разбились о полнейшее непонимание. Ему стало ясно, что пока господствует кризис, людям не до его идей. И замолк — на время.

Именно тогда произошла моя встреча с ним. Его рассказ о находке работы по ряду разностей простых чисел явился толчком для создания периодического закона элементарных частиц и, через него, теории гиперструктур. Он первый поверил в эту теорию: видел в ней то открытие, которое могло положить конец кризису. И он был тогда рядом со мной — в то нелегкое для меня время. О своем открытии — мне не говорил: берег меня для того, что я должен был сделать — что он тогда считал самым главным. Отдавал все силы популяризации теории гиперструктур. Готовил победу её и ждал своего часа, когда сможет раскрыться передо мной: считал, что я способен понять его.

В день, когда из Дальнего космоса пришел долгожданный сигнал Тупака, он шел ко мне, чтобы поздравить с победой и, наконец, посвятить меня в свои взгляды на современное человечество. И не решился: сил у меня в то время уже оставалось не много — он понял, что ему и дальше придется идти одному.

Но в тот же вечер произошла его встреча с Евой, педагогом, одной из будущих руководителей движения против отбраковки детей, к которому он примкнул, как только оно началось. Она-то тогда натолкнула его на мысль, как защитить детей — всех — от возможности быть отбракованным: рождением детей всеми женщинами.

Лал принял активное участие в движении против отбраковки, но он видел дальше, чем остальные его участники. Даже они не сумели тогда понять его, не поддержали, когда он сделал попытки публично высказать свои взгляды. Его вынудили удалиться в Малый космос. Но напрасно думали те, кто сумел добиться этого, что смогли сломить его.

Нет! Он лишь убедился, что с теми, кто противостоял ему, в открытую ему не справиться. И больше не выступал со своими идеями. Его противники могли торжествовать: они не понимали, что он, пока единственный, кто знал правду о том, что творится на Земле, не мог себе позволить быть подвергнутым всемирному бойкоту — это неминуемо ждало его тогда. Слишком велика была его цель, чтобы погубить ее вместе с собой — надолго отодвинуть время, когда все человечество узнает и примет ее. И его десятилетнее полное молчание, с момента возвращения из ссылки в Малый космос до самого отлета на Землю-2, было еще одним трудным подвигом: он понимал, что иначе еще нельзя.

Лал познакомил нас со своим страшным открытием, когда мы уже совершили гиперперенос в созвездие Тупака. Он раскрыл нам глаза на происходящее. И я не мог не присоединиться к нему.

Я должник тех, кого мы зовем неполноценными. Мое нынешнее тело, благодаря которому я живу вторую жизнь — тело неполноценного. Но и дожить первую свою жизнь и завершить построение теории, которую вы считаете положившей конец кризису, я смог тоже лишь благодаря той, которая считалась неполноценной — гурии, не давшей мне совершить самоубийство в минуту слабости. Чем поплатилась она за это, изрезанная осколком стекла, который отнимала у меня? Никто не ответил мне, когда я хотел узнать, что с ней стало!

Неполноценные! Лишенные знаний, которые не дают им — они тем ни менее не перестают быть людьми: человеческие чувства живы в них. И то, что мы, полноценные, почти утратили: жалость к другому, которому плохо — милосердие. То, что, может быть, не осознавая отчетливо, они чувствуют сердцем, душой — человеческой душой, как бы не шельмовали, не высмеивали это понятие. То, что тогда спасло меня.

Они живут где-то рядом, эти неполноценные, и мы совершенно не думаем о них, занятые своими великими проблемами, и, сталкиваясь с ними, лишь замечаем, насколько примитивны они, и насколько убог их язык. Ничего больше! Мы все. И я, в том числе: и я тогда вскоре забыл о гурии, спасшей меня.

Лал заставил вспомнить. Поэтому я присоединился к нему сразу.

Эя прошла более трудный путь: у нее еще не было нашего жизненного опыта, дававшего возможность критически оценить то, что внушили ей с детства. И все же она совершила то, что Лал считал необходимым в первую очередь — стала матерью. Именно там, на Земле-2, где не могли помешать. Здесь это было невозможно: он знал.

Лал погиб там, на Земле-2, в первый почти день нашей высадки. Все вы знаете, как это произошло. Погиб, чтобы дать спастись мне, и крикнул в последний момент: «Не забудь!»