— Что там?

— Стой! — тетя схватила меня за руку.

Кавалер ретировался к рождественской елке, спрятавшись за груду подарков.

— Надень их, — она извлекла из сумочки пару хирургических перчаток и протянула мне. — Такие ценные вещи нельзя трогать голыми руками, я думала, ты знаешь. Достань сначала лист.

Я подчинилась: натянула перчатки, потом бережно извлекла документ. На сгибе его скопилось несколько крупиц темного песка. Бумага была плотной и шершавой на ощупь. Строки были начертаны старинным замысловатым шрифтом, и мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы разобрать их.

Написано неким лицом на окне гостиницы в Стерлинге при виде руин королевского дворца:

— Тетушка, — я посмотрела на нее. — Сколько ты отвалила за это?

— Ну-у…

— Скажи ей, Элизабет, — вмешалась мама.

— Ну, это было специальное предложение. Всего сто тысяч фунтов.

— Почти полторы сотни тысяч долларов, — перевела я. — Тебе стоит отдавать себе отчет, тетя, что это скорее всего подделка.

— Вздор, — огрызнулась та. — Как ты могла прийти к такому заключению, даже не исследовав документ?

— Тетушка…

— Даффи, этого не может быть. Твоя задача — доказать подлинность, — проговорила тетя, теребя алмазную брошь. — Полагаюсь на тебя, как на себя саму.

— Не зови меня Даффи. И кто продал это тебе? Ты хоть как-то постаралась проверить достоверность?

Вытащив из сумочки еще пару перчаток, тетушка натянула их и аккуратно извлекла из шкатулки потрепанный кожаный кошель.

— Это не сойдет тебе за проверку?

Один за одним она вынула из кошеля пять предметов, завернутых в грубую желтую ткань. Я бережно размотала каждый сверток, удалив расползающуюся от времени материю, и воззрилась на пять кусков толстого стекла с зеленым отливом. Самый большой из осколков первым привлек мое внимание, и я поднесла его к свету. На нем проступали слова:

— Это невозможно, — вслух подумала я, обследуя другие осколки. По двум трещины пробегали вдоль одного из краев. Когда я разложила куски на столе и стала составлять, они более-менее точно подошли друг к другу, образовав нечто вроде примитивного прямоугольного паззла.

— Осторожнее, — предупредила тетя. — Нэ рразбей ничего!

На сложенных вместе осколках можно было прочитать стихотворение целиком. Сердце в груди екнуло. Затаив дыхание, я снова пробежала глазами строчки. Воображение у меня богатое, но можно ли представить такое?! Тяжело сглотнув, я посмотрела на тетю. Та вскинула брови, но ничего не сказала. Это само по себе говорило о многом.

Она продолжала молчать, пока я, позаимствовав у мамы ее лупу, более тщательно исследовала почерк. Я не специалист по Бернсу, но одержимость тети заставила меня довольно близко познакомиться с ним. Это был удивительный поэт, который прожил бурную и трудную жизнь и рано умер. Он был ловелас и имел двенадцать детей от трех или четырех женщин; и в одно прекрасное утро проснулся знаменитым после выхода первого сборника своих стихов, став настоящей суперзвездой своего времени. Знала я и то, что Бернс был якобитом, убежденным сторонником низложенных Стюартов и столь же убежденным противником Ганноверов, укравших их трон, — прям как тетушка. А случай со стихотворением, нацарапанным пером с алмазным наконечником на окне гостиницы во время поездки по Шотландии, был хорошо задокументирован.

— Предполагается, что это то самое стекло из гостиницы в Стерлинге?

Элизабет кивнула.

— Ага. Из гостиницы «Золотой Лев». Разве не захватывающе? — благоговейно прошептала она. — Это то, чего касался сам Рэбби. У меня от них мурашки по коже.

— Тетя, если это то самое стекло, то стоить оно должно целое состояние, — при этих словах я сама почувствовала, как мурашки побежали у меня по спине. Я словно воочию увидела комнату в гостинице, окно и красавца Рэбби Бернса, замышляющего измену.

Я обняла тетушку.

— Кто продал их тебе?

Моя родственница застыла и не промолвила ни слова.

— Как могу я установить подлинность, не зная, где ты приобрела эту вещь?

— Элизабет, если тебе нужна ее помощь, расскажи, — поддержала просьбу мама.

Тетя была сестрой моего отца. Она нежно любила брата и следовала его советам. После его смерти она не слушала никого. Кроме моей матери. Иногда.

— Если я расскажу, — нерешительно промолвила она, — ты должна обещать, что не расскажешь ни единой живой душе.