Старица Марфа. Чем дальше — тем хуже. Явилось, что польский король не сына хочет нам дать, а сам сесть на московский трон. Сын-де молод, глуп! Пока в пору не войдет, сам Сигизмунд будет нами править! Бежать надобно. Взять Мишеньку и бежать в дальние обители! В ту же Макарьевскую! Один он у меня остался — не выдам! Спрячу! Или я не мать?

Гетман Жолкевский сказал: не примет Москва Сигизмунда, быть в Москве бунту. И сам уехал от греха подальше, над поляками теперь главный пан Гонсевский.

Бежать, бежать!

А сказывали, в городах ополчения собираются. Коли пойдут выгонять поляков из Москвы — пропали мы с сыночком. За мужнины затеи нас не пощадят. Народ зол, голод и война всех озлобили.

Бежать с Мишенькой, бежать! Спасти сыночка!

Ан не выйдет. Стерегут нас в нашем доме на Варварке, настолько у поляков ума хватило.

И велят в самый Кремль переселяться.

Заложники мы с Мишенькой. Господи, меня возьми, сыночка сохрани!

Марина. Как хорошо, что со мной — пан Заруцкий! Коли я хочу править русскими, рядом должен быть человек, который их понимает. Он сказал — раз уж наш царевич окрещен в православную веру, то пусть его православные на трон возводят, а на поляков надежды мало, полякам Москвы не удержать. От Рязани идет многотысячное войско, ведет его воевода Прокопий Ляпунов. От Калуги другое войско, там воеводой князь Трубецкой. И нам бы с нашими казаками присоединиться. А как поляков из Москвы выбьют — то никого другого, кроме нашего царевича, на трон не посадят, больше — некого!

Плохо лишь, что патриарх Гермоген, в Москве чуть ли не под стражей сидя, нашего царевича проклял и тайно письма во все концы шлет. Но князь Трубецкой все же признал меня царицей! А с патриархом Гермогеном мы уж сладим!

Я верну себе московский трон! Пока царевич не вырастет — буду править двадцать лет или более. Двадцать лет на московском троне! Могла ли я в Самборе мечтать об этом?

Старица Марфа. Господи, спаси патриарха! Вот уж его взаперти держат, а он шлет тайные письма — сзывает народ. Он не ведает страха — а я боюсь, Господи, боюсь — не за себя, за Мишеньку моего. И за мужа боюсь — уж не в плену ли там наше посольство?

От патриарха добивались, чтобы написал к воеводе Ляпунову, убедил его отойти от Москвы, а он не хотел. И его бросили в подземелье Чудова монастыря, кормили впроголодь. А Москву уж обложило наше воинство.

Господи, Москва горит! Пан Гонсевский велел ее поджечь, а сам с поляками затворился в Кремле. Господи, это последняя Страстная неделя для нас с Мишенькой! Не уцелеем мы, не уцелеем…

Но коли кто захочет до сыночка добраться — пусть прежде меня убьет.

Я — как глыба каменная. Я — как волчица лютая. Собой заслоню, горло за него перегрызу. Я — мать! Это мое право — за сына убить и самой умереть. Больше за него вступиться некому.

Войско Ляпунова все пути к Москве заступило, припасов никто не везет, нас ждет голод.

Нет страшнее голодной смерти. Смилуйся, Господи! Меня умори, Мишеньку жить оставь. Пятнадцать лет ему всего! Один он у меня, Господи! Коли не для него — так мне и вовсе жить незачем.

Марина. Ополченские воеводы перессорились, Ляпунов убит. Что будет? Неужто все же Владислав возьмет мой трон? Да чтоб у него те ноги отсохли, которыми он к престолу пойдет! Чтоб у него те руки отсохли, которыми возьмет он скипетр и державу! Мое! Все — мое! Я — царица московская!

Пришел пан Заруцкий, сказал — еще не все потеряно. Каким-то чудом из Москвы в Нижний Новгород доставили грамоту патриарха Гермогена, и там поднялся народ, собирают огромное ополчение. В воеводы зовут князя Пожарского. Я спросила — признает ли Пожарский нашего царевича? Пан Ян пожал плечами. Нам бы Владислава с Сигизмундом с рук сбыть, сказал он, дальше будет видно. И обнял меня крепко.

Старица Марфа. К Москве идут новгородцы! Застанут ли нас живыми — не ведаю.

Марина. Скорее бы подрос царевич! Ему год и три месяца, всякий сквозняк ему опасен, всякая капля прогорклого масла. Устала я беспокоиться.

Старица Марфа. Каково это — голодной смертью помирать? Покойный государь Иван неугодных голодом морил… страшно… Крепись, раба Божия! Коли Мишеньку не сберегу — и мне не жить…

Марина. Что за человек этот князь Пожарский? Ему немного за тридцать. Он уж пробовал выбить польский гарнизон из Москвы, поднял мятеж. Нашим пришлось, чтобы справиться с озверевшими обывателями, поджечь несколько улиц. Он сражался до последнего, его вывезли из Москвы тяжело раненым. И вот он опять у стен! Из-за него нам опять пришлось отступить к Калуге.

Наши? Кто сейчас — наши? Те паны, которых я видела в Самборе у батюшки? Или казаки моего Заруцкого? Или бояре, что признали царевича?

Все бьются против всех. Разлад в моем царстве достиг высшей степени. Но ничего, ничего! Как хорошо, что я не уехала домой! Пусть пожары, пусть кровь… тут я — царица!

Я сказала Яну — коханый мой, если мы не погубим пана Пожарского, он погубит нас. Пошли надежных казаков — пусть зарежут его. Это — самое просто.

И нужно отправить посла к персидскому шаху. Пусть он даст нам настоящее войско. Такое, чтобы всех разгромить! Войско, достойное московской царицы!