Ещё в довоенные годы разносила почту по деревням одна девка. Нагрузит сумку газетами да письмами доверху и с раннего утречка до поздней ноченьки обходит все деревушки. А расстояния-то между ними где три, а где и все пятнадцать вёрст. Одна из дальних была деревня Глубокое. Дорога туда шла через тёмные чащобы и хлипкие болота. Но молодая почтариха была не из боязливых: дрянные людишки в те времена по лесам не шастали, а нечистой силы девка не боялась, потому как была комсомолкой-атеисткой, хотя и крещённой в сызмальстве.

Вот понесла она однажды почту на Глубокое. И на каком-то гнилом месте оступилась в колдобину — а был это след лесового. Только сапог-то вытащила из ямы, слышит хриплый голос: «Иди за мной и никуда не сворачивай!» Огляделась девка вокруг: никого не видно. А ноженьки-то её сами вперёд побежали, да не по дороге, а прямо лесом, по кустам, по валежинам, по кочкам и лесным лягам.

Бежит она, изодрала всё платье, обутка — полная воды, пот с неё ручьём течёт, а присесть, чтоб передохнуть, не может. Неведомая ей нечистая сила, будто на аркане, тащит за собой. Только тяжеленную свою почтовую сумку комсомолочка не бросила — уж очень ответственная работница была. Да и потом как объяснишь начальству потерю почты?

А в ту пору у одного лесного озера, расположенного вдоль глубозерского тракта, на бережку варил уху дядя Миша (отец Василия Михайловича). Он здесь уже целую неделю рыбачил да морошку собирал. Жил в избушке, стоявшей на маленьком пригорке над озерком. Видит старик: бежит девка вдоль берега, бьётся о кусты да сушины (сумка с боку болтается), того и гляди в воду брякнется и утопнет. Привстал дядя Миша и кричит ей: «Остановись, крещёная! Что с тобой? Какая нечистая сила за тобой гонится?» А был он человек глубоко верующий и стал её крестить да молитву читать. Тут почтариха сразу и остановилась, ноги подкосились, она прямо в болотину и села.

Принёс старик девку к костру, чаем сладким напоил. Потом она и ушки похлебала, и рыбки свежей поела — пришла в себя. Рассказала, какая беда с ней приключилась.

«Эх, девка! Попала ты своей ногой в след лешего. Вот и повёл он тебя по своей дорожке, и увёл бы — косточек не сыскать. Да, видно, Господь Бог послал меня тебе на выручку. Теперь ты ничего не бойся. Забирай свою сумку, иди с Богом! Да перед дорогой перекрестись. Почаще молитву читай — и никакая нечистая сила тебя не осилит».

И, действительно, после того случая с почтарихой ничего худого не было. Разносила почту и, хоть комсомолкой была, молилась ежедневно Творцу и добрым словом поминала дядю Мишу.

А дядя Миша, проводив гостью, поставил к ночи сети на озере. Снял с рогаток несколько щукарей, вычистил их, засолил. Попил чайку и было уж собрался в избушку, на отдых. Вдруг откуда ни возьмись зашумела тайга, поднялся ветер, озеро аж вскипело, как котёл с кипятком. Дяде Мише отчего-то стало страшновато, хоть и был он не из трусливого десятка — хаживал на медведя с рогатиной в молоды-то годы. И тут он увидел перед собой великана — ростом с хорошую лесину. Одет этот пришелец был в полувоенную форму с золотыми пуговицами. Несомненно, это явился сам лесовой — хозяин этих сузёмов. Он уставился в глаза старику и рявкнул: «Гляди на меня, не отворачивайся!» Дядя Миша был неглупым мужиком: в этой чёртовой фразе он сумел узреть своё спасение. Отвернувшись от лешего, он, как мышь, проскочил в открытые двери избушки, успев их захлопнуть за собой и запереться на подпорку. А под нарами в то же время тряслась и скулила его верная собачонка. Так и просидел взаперти под вой бури и треск падающего сушняка старик всю ночь, молясь Богу и уповая на милосердие Господне.

Утром стихия прекратилась. Дядя Миша вышел на улицу. Ярко светило летнее солнце, зеркальная гладь озера чуть-чуть подрагивала. Вокруг валялось много сваленных деревьев, но ни одно не упало на избушку. Крышу будто подмели хорошей метлой…

Построил я в деревне домик, небольшой, чтобы ездить на отдых в отпуск, не надоедать родственникам, а иметь там свой угол. Когда-то в том месте, где я поставил свой скворечник, стоял большой деревенский дом моего покойного деда Михаила Мамонтовича Худякова. Через какое-то время мои деревенские родственники-соседи решили тоже новую избу поставить. Так рядом с моим появился ещё один домик.

В очередной мой приезд тётка Анна спрашивает:

— Как с домовым-то отношения у тебя, хороши ли?

— Да я его ни разу не видел, — отвечаю, — гощу здесь неделю или две. Он меня не беспокоит, и я претензий к нему не имею.

— Значит, домовому ты понравился, раз у вас всё ладненько. А вообще-то надо было в дом вселяться по-старинному. Я-то как делала? В старой избе замесила тесто, разбила в него пару яичек, маслица. Сахарку добавила. В бурачок хлеб ржаной положила, соли пачку, воды бутылочку из родничка. Латку с тестом туда же поставила. Взяла старую икону да ещё кошку под мышку. И пошла в новое жилище. Кошку запустила первой, потом, перекрестясь, и сама вошла.

Ночевала первую ночь одна. Утром из приготовленного теста испекла пирог. Вышел он ровный да румяный. Но есть его по обычаю старины три дня нельзя было. И вот собрались гости на новоселье, поставила я пирог на стол. И по самому центру дал мой пирог трещину. А это дурная примета.

Живу-то одна. После смерти хозяина стал ко мне наведываться домовушник: сядет на лавочку у окошка и тихо-тихо песенку распевает, какую-то очень знакомую. А слов понять не могу. А как только окликну домового, что, мол, распелся, то он, как дымок, и растает.