Мама долго возилась сначала с замком на калитке, потом — в доме.

— Тут, — пыхтела она, — нужна не женская сила…

Грустно мне стало — просто ужас. Это же первый раз, когда мы на дачу без папы приехали. Я подумала, что теперь при каждом деле такие мысли приходить будут. Это папа делал, то папа делал. А вот это без папы — вообще никак. Например, грядку под картошку вскопать.

Я зашла на кухню и увидела её.

…Папа с хитрой улыбкой появился в дверях кухни, упёрся руками о дверной проём и наклонил голову.

— Отгадайте, что я купил?

На локте у него, шурша, покачивался обычный синий пакет. Папино лицо было тёмным от загара, лоб блестел от пота. Он тяжело дышал, жевал жвачку, но взгляд у него был такой задорный, словно он готов вытащить из кармана, посреди июльской жары, палочку с бенгальским огнём.

А у мамы как раз подгорала рыба. Кусочки морского языка, тщательно обвалянные ею в муке и соли, насмерть прилипли к чугунной сковородке, которую она из принципа не хотела менять на новую.

Так что мама стояла распаренная, с красным лицом, и ковыряла рыбу то лопаткой, то вилкой, с грохотом бросала их в раковину и приговаривала:

— Ах, чтоб тебя! Вот зараза! Ну ты подумай! На секунду отвлеклась!

Так что угадывать пришлось мне.

— Новый половник?

— Не-а!

Папа с довольной улыбкой вытащил из пакета какую-то штуковину, похожую на тяпку, только маленькую и пластмассовую.

— Вот! Вот что это такое! Кто угадает, тому приз! А?

Мама бросила на штуку взгляд и хмуро ответила:

— Картофеледавилка!

Папа надул губы и сделал брови домиком.

— Ну вот… Так нечестно. Ты знала? Или угадала?

— Объясните мне, — потребовала я, — зачем давить картофель? Сок из него, что ли, делать?

— Вот именно, — тихо сказала мама, огорчённо выкладывая из сковородки куски морского языка с ободранной спиной, — зачем давить ею картофель, если есть толкушка.

— Толкушка — это толкушка, — заспорил папа, — а тут приспособление. Пюре делать. Люди специально придумали.

Мама молча оттирала сковороду, теперь уже губкой, подставив под струю воды.

— Ну вот, — повторил папа и повернулся вокруг себя, — я так не играю…

Он положил давилку на стол и пошёл к себе в комнату. Мама посмотрела ему вслед и вдруг, словно что-то вспомнив, прошептала:

— Ой… обиделся! Иди скорее за ним, похвали давилку. А то прихватит писательский кризис.

Я пошла к двери.

— Давилку он купил, — услышала я за спиной мамино ворчание, — лучше бы сковородку новую привёз.

Папа сидел за ноутом, который всегда привозил с собой на дачу, чтобы писать рассказы. Сколько бы я новое приспособление ни хвалила, он мне уже не верил.

— Да-да, — рассеянно отвечал он, щёлкая мышкой, — конечно… купил я чушь какую-то… да мама ещё и знала, что это. Нет чтобы притвориться, что не знает… Ладно, сам понимаю, зря купил. Такой день…

В общем, сегодня, когда мы с мамой приехали на дачу без папы, первой нас встретила эта давилка.

Ни разу не использованная, она забилась в угол и гордо торчала там, чёрная и прямая.

— Ну привет, — сказала я ей и достала телефон, чтобы послать эсэмэску.

«Папуля, дорогой! Мы приехали на дачу. Отгадай, кто нас тут ждал? Твоя картофеледавилка! Молодец ты, что тогда её купил».

А потом подумала и послала вторую:

«Но без тебя — никакого пюре».

Прошло полгода. И они приехали.

Они — это Андрюха и Кьяра. Отец Андрюхи перебрался в Москву и попросил Татьяну привезти сына на зимние каникулы.

— Он давно хотел со мной пожить, — сказал Андрюха, — когда ещё разрешение подписывал на мой выезд за границу. Он маме сказал: «Меня позвали в Москву, на складе работать, как перееду — пришлёшь его ко мне».

— Приходите уже, а? — попросила я и повесила трубку.

— Лиза-а! Лиза-а! — этот крик так и стоит у меня в ушах.

Она стояла у меня на пороге, в белой куртке, в белой беретке, с нежно-голубым шарфом на шее. И протягивала ко мне руки в голубых перчатках. Её кудрявые волосы завивались и торчали из-под шапки.