Маме я каждый день готовлю ужин, протираю пыль, даже йогурты домашние научилась делать, чтобы она их на работу брала и питалась там нормально.

Но нет, ей нужна другая забота! Она хочет, чтобы мы стали огородниками!

Значит, соберёмся мы, такие замечательные. Возьмём тяпки-лейки-семена и потащились. Два часа на электричке в один конец. Прелесть.

И там, попой кверху, под палящим солнцем: сначала копать, потом поливать. Вот так я и проведу лето.

Но самое ужасное — не это. Самое противное, что она думает о даче, когда папа — ТАМ.

— Написано, удобрения нужны, — недовольно сказала мама, читая надпись на очередном пакетике, — с удобрением каждый может, а ты попробуй так, ручками, ручками!

Ирка точно отмажется. Скажет, ей надо варить Косте суп. Или готовиться к экзаменам. Ещё произнесёт так важно «госы», и мама, конечно, оставит её в покое.

А я буду по колено в грязи сажать какой-нибудь лук сорта «Красный барон» или кабачок «Чёрный красавец».

Или цветочки. Которые я просто ненавижу.

Дедушка шутит, что на мне природа отыгрывается.

Я правда терпеть не могу цветы. Все. Абсолютно. И те, что на клумбах, и те, что в вазах, и те, что в парках, и те, что в горшках. Я не люблю их нюхать и делаю это только потому, что просит мама. А больше всего я не люблю, когда мне их дарят. Сначала надо лезть за вазой, да не за любой, а на которую укажет мама. А потом обрезать стебли под холодной водой, и она противно брызгается. Затем ты ставишь их в вазу, и окажется, что пара стеблей укорочены мало, и опять надо их доставать и подрезать. И, если получится, что на этот раз они подрезаны чересчур, надо извлекать остальные и подрезать вровень с первыми.

Но самое ужасное, что им надо менять воду. А я всегда забываю это делать. И вода мутнеет, киснет, плохо пахнет, как у старикана изо рта. Со мной в лифте иногда едет такой старикашка с десятого этажа, на носу у него бородавка величиной с ухо, и он что-то рассказывает о своих жёнах и любовницах, которых у него были тысячи, и при этом у него пахнет изо рта скисшей водой из-под цветов.

И потом мама ворчит весь вечер, что я загубила такие прекрасные цветы, и никакая пятёрка по алгебре за полугодие моей вины не загладит.

За что мне любить цветы?!

В общем, я не выдержала и применила запрещённый приём. Спряталась в комнате и написала папе эсэмэску. А когда он мне позвонил, то вывалила на него всё.

— Понимаешь, — захлёбывалась я, — она собирается огородничать! Сейчас!

— Ну, сейчас ещё апрель…

— Но она уже купила пакетики с семенами! И один с луковицей! Пап, она, как всегда, думает о цветах, а не о тебе.

— Пусть лучше о цветах…

— Па-ап… Но я-то… Я-то не хочу на дачу.

— Муськин, я знаю. Я тоже никогда не хотел. Но маме сейчас нужна помощь…

— !!!!!!!!!!!!

— Потерпи, а?

Я молчала, борясь с собой.

— Я тебе очень буду благодарен, если ты ей поможешь. Пожалуйста.

— Перестань, — испугалась я, — не хватало ещё, чтобы ты, сидя ТАМ, просил меня с «пожалуйста». Я сделаю всё и без «пожалуйста».

— Как хорошо, что ты у меня есть, — прошептал папа, — всё, обнимаю, Муськин-Пуськин, больше не могу говорить.

Я вернулась на кухню. Пакетики по-прежнему лежали на столе.

Мама стояла ко мне спиной. Что-то резала на доске. Я взяла один пакетик.

— Вырастим — папе отвезём, — сказала она, словно увидев, что я делаю, — да, Лиз?

— Да, мам. А ты про него часто думаешь?

— Всё время, Лиз. Даже во сне.

Я замерла. И сказала:

— Тут написано, надо в тени сажать. Где у нас тень-то на участке?

В июне в школе вышла забавная история. Хотя мне раньше, зимой, например, и в голову не могло прийти, что я рядом употреблю слова «школа» и «забавная история».

Короче говоря, наши устроили вечеринку. Вообще-то я не собиралась идти.

Но в обед мне по скайпу позвонил Андрюша, сказал, что они там вроде неплохо устроились, он даже начал ходить в школу при посольстве, там учатся русские. И как здорово, что можно начать всё с нуля.

— Они, понимаешь, не знают, что я дома был лу-зером, — сказал Андрюха, — тут я могу любой вид принять, хоть Фокса из себя изобразить.