А Ирка сделала мне сначала страшные глаза, потом покачала головой. «Мол, ну и чудо-юдо этот твой Дроботенко». И я невольно сравнила их с Костей. Один низкий, другой высокий. Один — в мятой рубашке, другой — в «Версаче». Один — нормальный, другой — с косоглазием, которое я сейчас действительно заметила.

Я отвернулась от Ирки, допила чай. Андрюша пошёл к лестнице.

— Поторопись, — прошептала Ирка, ткнув меня пальцем в бок, — ухажёр ждёт!

— Да не ухажёр он мой, — разозлилась я, — он мне никто вообще! Абсолютно!

Ирка закрыла дверь, я подошла к лестнице и увидела, что Андрюша ещё на лестничной площадке и всё слышал. У него это на лице было написано.

До школы мы шли молча. А в классе он сразу пересел на самую последнюю парту. Аж за Фоксом и Алашей. На вторую парту никто пересаживаться не хотел. Так она и осталась пустой. Если моя парта — замок, то пустующая вторая — ров, который его окружает. Для защиты от врагов.

Дни побежали быстро-быстро. Мама исхудала, побледнела. Стала молчаливой, раздражалась по пустякам. Ирка помогала, как могла, я тоже старалась, но маме больше всех приходилось тащить на себе.

Она видела папу. Сказала, что он покрестился. И у него выпал зуб, а вставить некому. И он начал курить.

Я всё кругом заклеила листочками. Такими, с клейкой полоской, разноцветными, на которых можно писать.

Вот розовый листочек:

Вот жёлтый:

Вот оранжевый:

Иногда я срываю какой-нибудь, делаю самолётик и швыряю в окно. Становится легче. До следующего листочка.

А потом произошло ТО СОБЫТИЕ.

После двух уроков труда мальчишки устроили мне такой «сюрприз», который я, наверное, никогда не забуду.

И теперь я не могу спать, укрывшись одеялом с головой. Если оно нечаянно накрывает меня, я просыпаюсь и сбрасываю его. Мне кажется, что это куртка Алаши, его дутый синий пуховик, который они набросили мне на голову у кабинета труда…

Это была суббота. Два урока труда. Ирина Евгеньевна объявляет: «Сегодня делаем винегрет». Мне поручают нарезать селёдку. Я пытаюсь где-нибудь приткнуться с доской для нарезки и ножом, но всем мешаю. Тогда я в конце концов пристраиваюсь сбоку. Надрезаю пакетик с селёдкой, масло льётся наружу. Иду за тряпкой, вытираю пятно. Подцепляю селёдку вилкой, укладываю на доску, пытаюсь нарезать. Она скользит, выворачивается, как живая. Девчонки, сидящие за моей спиной, переговариваются и смеются.

— Лиза, — говорит одна из них негромко, — а тебе приятно, если бы тебе пукнули прямо в лицо?

Я поворачиваюсь. Ах, вот в чём дело! Наши столы — это сдвинутые вместе парты. Чтобы нарезать селёдку, мне пришлось склониться над доской довольно низко. Мой зад оказался как раз напротив лица одной из одноклассниц. Я не делала того, о чём она говорила. Это была просто шутка. Но как на неё ответить?

— Что? — переспрашиваю я, пытаясь выиграть время.

— Ничего! — хором отвечают они.

Одна из них прыскает, зажав рот. А я отворачиваюсь и режу селёдку. Режу и режу. Режу и режу. Как апельсин. Чем тоньше — тем дольше.

— Макарова!

В проходе между столами возникает Ирина Евгеньевна. Она ярко накрашена, и видно, что фартук подбирала по цвету, самый подходящий к брючному костюму. Нежно-сиреневый.

— Ты зачем так мелко селёдку накрошила? Это же форшмак какой-то!

Девчонки улыбаются.

— Так режет селёдку мой папа, — говорю я, не глядя ни на кого.