— Нет…

— Может, грыжу тебе сварганить?

— Как это? — потрогал свой живот Георгий.

— А так: будешь пить натощак толченого стручкового перцу с сахаром, вот грыжа и вылезет, — ответил Дед и испытующе посмотрел на Полянского: — Тогда от работ на руднике точно освободят, зарок тебе даю. Только потом всю жизнь будешь с грыжею жить…

— А иначе никак нельзя? — малость сник Жора.

— Отчего же нельзя, можно. Прикинуться заболевшим тифом или, на худой конец, дрисней. Дизентерией, ежели по-врачебному. Слопаешь натощак столовую ложку табаку нюхательного, тут тебя и понесет-закрутит: биение жил начнется, жар поднимется, блевать будет хотеться все время, и дристать станешь беспрерывно, как заведенный. В больничку тогда точно положат. И лечить будут.

— И что? — посмотрел на старого варнака Георгий.

— И ничо… Вылечат.

— А потом, после излечения? — не отставал от Деда Полянский. — Потом-то что будет?

— А потом на работы определят. Полегче, нежели в штольне.

— Это годится, — кивнул Георгий.

— А то давай забьем тебе в уши кашицу из сока травы, воску и гнилого сыру. Все это вскорости из ушей потечет и вонять будет за милую душу, как настоящий гной. Глухим в штольне, сам понимаешь, тоже делать нечего. Но ежели врач попадется хитрый да опытный, да глухоту твою проверит, тогда держись… На самые тяжкие работы после этого определят. И уже не отмазаться будет…

— А как он может это проверить? — спросил Георгий.

— Доктор-то? — усмехнулся старик. — Имеются способы… К примеру, возьмет да хрястнет у тебя над ухом железкою об железку неожиданно, ты и вздрогнешь. Стало быть, слышишь. И конец твоей болести, паря. Промоют уши — и на работы… Тюремные доктора, они ребята ушлые, многие эти арестантские фельды [3] наперечет знают.

— Ну, а сам-то ты что посоветуешь? — спросил Георгий.

Дед немного подумал, потом ответил:

— Давай, мы из тебя калеку сухорукого сделаем? Чай, лекаришка тюремный да фельдшера просмотрят… Тогда не на время, навсегда от штольни освободят. Куда ты, со сведенною и сохнущей рукою годен? Разве, за водою с ведерком ходить да уголек для печи таскать…

— А рука у меня, что, навсегда, это, отсохнет? — хмуро посмотрел на него Георгий.

— Нет, но видимость сохлой и сведенной руки придется поддерживать все время, до самого дня побега. Ты, паря, пойми главное: на каторге, дабы чего-то получить, надо вначале чем-то пожертвовать. Уразумел сию науку?

— Уразумел. На сведенную и будто бы сохлую руку — согласен.

— Согласен он, — ворчливо произнес Дед. — Только учти, косить под больного у бродяг не приветствуется. Не в чести это. На парашу могут поставить или на глум поднять. Так что, будь готов, паря…

— Что это значит?

— Да то и значит: заставят всякий день парашу выносить, — пояснил Дед. — Или завяжут руки за спиной, на пол положат, свечечку сальную в ладони вставят, и должен ты будешь проползти по полу от начала казармы и до конца. Ежели свечечка в ладонях по дороге не потухнет — окончен глум. А ежели потухнет — все начинается сызнова…

— Не будет этого, — тихо произнес Георгий.

— Поглядим… — покачал головой Дед.

Ближе к ночи, при свете огарка свечи, он, как заправский костолом, то бишь, со знанием дела, стянул с обратной стороны локтя левой руки Георгия кожу в складки с захватом жил и сухожилий и продел через полученные морщины иглу со вдетой в нее свиной щетиной, оставив щетину в жилах и мышцах. Рука Полянского приняла согнутое и не совсем естественное вывернутое положение.

— Готово, — сказал Дед после проведенной «операции». — Ну-ка, разогни руку.

Георгий попытался разогнуть руку, но у него ничего не вышло.

— Не могу. Не выпрямляется рука.

— Вот и барно [4] , — удовлетворенно произнес Дед. — Теперь ты — калека парализованный. Аминь… А чтобы была видимость того, что рука у тебя сохнет, будешь завязывать на всякую ночь руку чуть выше локтя смоченной в воде саржевою тряпицею, свернутою в жгут. Вон, купи у Хари платок, что ему его краля на дорожку сунула. Авось продаст. Только не передерживай жгут-то. Не то рука по-настоящему сохнуть начнет…

Харя саржевый платок продал. Правда, вначале запросил за него три рубля. Это было не много, если принять во внимание, что на воле шелковый платок стоил рубль с гривенником. В тюрьме любая вещь, в которой заключенный испытывает нужду, стоит в два, а то и три раза дороже. И это — разумно. Георгий отдал бы за сей платочек и «синенькую», не в том дело. А дело заключалось в другом — с этой минуты началась подготовка к побегу. Это значило: не тратить имеющиеся деньги без нужды, а еще лучше — беречь каждый алтын, каждую копеечку. Поэтому торговался Георгий с Харей истово, до хрипоты и едва ли не до драки. И выторговал аж семьдесят пять копеек. Так что обошелся Жоре шелковый саржевый платочек крали Хари в два рубля двадцать пять копеек. Полянский вытащил из-под мышки ловко подвязанный мешочек, пропахший потом, достал два рубля и четвертак и передал Харе. В тот же день Харя добыл у майданщика водки, напился в стельку и орал одну и ту же песню, вернее, один ее куплет: