Мозоль открыл эту дверь. За ней мрак был еще гуще. Это штольня, где велись работы.

Идти становилось все труднее, поскольку под ногами рытвины и камни. Посередине коридора — желоб, по которому сочилась вода. Он был закрыт досками, чтобы удобнее ходить, а, главное, катить тачку. Говорят, раньше каторжному первого разряда за бузу и неподчинение начальству или попытку к побегу приковывали тачку к рукам. Так он с ней и ходил: в штольню, на обед, в нужник, в казарму или камеру-одиночку. И спал так же, прикованный к этой тачке. Наказание это вроде отменили, но кто помешает применить его к особо провинившемуся колоднику и ныне?

Стены штольни представляли собой каменные глыбы разной формы, осклизлые, холодные, ржавые и сырые на ощупь. Фонарная свечечка едва освещала спину идущего впереди Хари. Его рубаха вспотела у шеи и под мышками….

— Это пошла подпорода: известняк, сланец, — словно из бочки или дна колодца доносился до Георгия голос помощника смотрителя тюрьмы Мозолевского. — А за ней — идет порода…

Начали встречаться люди. Одни в рубахах, а кто вообще по пояс голые. Духота, как в бане. Из-за пара, образованного от духоты, в штольне стоял густой туман. Ад, сущий ад…

Или это только кажется? Ведь такого, что сейчас видели в неясном свете фонарной свечечки Георгий и еще восемь каторжан, для кого и была устроена Мозолевским эта «экскурсия», нельзя было себе представить и в кошмарном сне…

Люди «рубили породу», то есть отбивали молотами подпороду, обнажая породистую глыбу, а потом, по указке распорядителя работ из вольных, который здесь наблюдает за работами, «брали ее на лом», а иными словами, вынимали ломами эту глыбу из своего места. Она падала под ноги — надо было успеть отскочить, дабы она не раздавила ступни, — и другие каторжане клали ее на носилки или в тачки. Порода складывалась в бадью, что стояла возле шахты, — вот она, отвесная труба, идущая от вершины горы и до самой ее подошвы. Без нее каторжане, работающие в штольнях, задохнулись бы, хотя воздух, поступающий через шахту в штольни, это капля в море.

— Давай! — задрав голову вверх, заорал каторжанин в драной исподней рубахе, что нагружал бадью, и она начала подниматься по шахте вверх посредством ворота, что крутили заключенные наверху. Очевидно, Деда, которого не взяли в штольни, поставят на верх горы поднимать породу, выпоражнивать бадьи и складывать породу в кучи для дальнейшей сортировки…

— Ну, что, все понятно? — спросил Мозоль, прокашлявшись в кулак. Очевидно, ему пребывание в штольне тоже не в особую радость, и он желал поскорее отсюда выбраться на свет божий.

— Ясно, начальник, — ответил кто-то из каторжан.

Глухой и сильный удар сотряс вдруг всю штольню без отголоска и быстро потух. Затем еще удар и еще. Стены и пол дрожали…

— Мама родная, — в ужасе шептал Харя и инстинктивно жался к стене. То же проделывали и остальные, включая Мозолевского.

— Что это? — услышал Георгий чей-то глухой голос. Оказывается, это его голос…

— Это взрывы, — ответил, не оборачиваясь, Мозолевский. — Новые забои в жиле делают. И желоба для стока воды. Иначе вода зальет весь рудник. Вместе с людьми. Такие случаи бывали…

Вода и правда сочилась меж камней стены и потолка, спускалась к желобу посередине штольни и неизвестно куда текла. Главное — текла…

— Ну, коли все ясно, то на выход, — говорит Мозоль.

Но «экскурсия», вместо того чтобы повернуть назад, пошла вперед. Время от времени фонари выхватывали из темноты боковые коридоры-лихтлоги, как пояснял по ходу движения заключенных Мозоль. Мрак в них был еще гуще и тяжелее, поскольку заканчивались эти лихтлоги тупиком. Это тоже были выработанные штольни, как и коридор, обшитый гнилыми досками, по которому началось их движение внутрь горы.

Впереди вдруг стало светлее. Свет падал откуда-то сверху. А вот и еще одна шахта. Свет фонарной свечечки поблек, она была уже не нужна. Все «экскурсанты» задрали головы вверх и увидели кусок неба. Оно казалось столь недосягаемым, как и линия горизонта. Или счастье, которого нет в жизни. Послышался протяжный и шумный вздох. Харя и Сявый, что шли впереди Георгия, обернулись. Недовольно покосился в сторону Георгия и Мозолевский. Оказывается, это вздохнул снова он, Георгий. Безотчетно. Как-то само собой. И вообще все, что сейчас с ним происходило, — это сон. Так ему казалось. Так хотелось думать. А во сне контролировать себя человек не может.

Деревянная лестница круто взяла вверх, к этому самому куску неба, что закрывал верхушку шахты. Сама лестница была крепко приделана к каменным стенам железными закрепами, но вот ее перила шатались, так что сильно опираться на них не стоило: не ровен час, можно кувыркнуться вниз, на каменное дно шахты. А может, это единственный выход? Может, это и есть та самая «надежда», которая отведет от телесной боли и душевных мук неволи? Нет, должен же быть еще какой-то выход. Даже у этого рудника два выхода: первый, которым они вошли, и второй — вот эта лестница к небу.