стоит экскаватор, ковшовый разинувши рот.

1966

* * *

Распятье и свечи. Так страшно бледна Беатриче!

Так нищая жизнь моя — жалкий и лишний пустяк.

Но время — моё. Я отныне и впредь — без кавычек,

и годы, как головы, в мёртвое небо летят.

Распятье… И розы на черные складки постели.

Лампада в алькове не гаснет двенадцатый год.

Верните мне имя, заприте смятение в кельи,

но знайте: и это с собою она унесёт.

Решение принято. Так! Я публично раскаюсь.

Стоит над Флоренцией чуткая белая ночь.

Спускаюсь к Неве, спотыкаюсь о небо — и камни

как будто молчаньем хотят поделиться со мной.

Не этот ли поиск ведёт к превышению меры?

Не первый стою я над жизнью, а город молчит.

У города шок, и от ямбов расшатаны нервы,

и, красные, зреют в початках домов кирпичи.

Флоренция хочет торгашества, слёз и оваций

и зрелищ, и лёгкой удачи в текущем году.

Я в ночь перед казнью приду на Большой восемнадцать,

но там равнодушны, и вновь осуждённых не ждут.

1966

* * *

Я — жертвенный бык.

В неоглядных садах,

похожих на лес, я, священный, живу.

Я бог… А за низкой оградой стада

такую же сочную щиплют траву.

Там солнце, и небо, и ветер — для них,

их рыжие спины ласкает закат.

Под вечер куда-то уходят они,

и грустно, прощаясь, коровы мычат.

А я одинок.

Только в сумерках дня

суровые старцы в одеждах жрецов

всегда без ошибки находят меня,

и я уже каждого знаю в лицо.

Стирают мне пыль с золочёных рогов

и чистят упругую шкуру мою.

Я жертвенный бык.

На двенадцатый год

меня в честь Великой Богини убьют…

Я видел Её!

Те, кто видел Её,

забыли и солнце, и ветер, и зной.

Сама отрешённость, само забытьё,

сама безнадежность остались со мной.

Когда на сады опускается ночь,

и в храме служители гасят огни, —

со всей осторожностью бронзовых ног,

по мрамору лестниц, на чёрный гранит,

вдоль мощных колонн, в очарованный зал,

где быть не дозволено даже царю,

с младенческой преданностью в глазах

неслышно иду я к Её алтарю.

У этих камней перед ней, молодой,

и мне, старику, непривычно легко;

и жреческий мрамор, как чью-то ладонь,

лижу я шершавым своим языком…

В меня (увидав, я не смею забыть)

был взгляд небожительницы обращён…

Я предан Богине. Я жертвенный бык.

Я ей посвящён.

Я Тебе посвящён.

1966

…Горят иезуитские костры.

Европа задыхается от дыма…

Они к врагам не менее добры.

Они к друзьям не более терпимы…

Всё кончено. Осталась только ты.

Рим рушится, и самые основы

не устоят от этой красоты,

от этого движенья неземного.

Мечты с лихвою хватит на двоих,

а жизнь академически красива —

но вот за рампой вымыслов моих

твои глаза всемирны, как Россия.

Твои глаза — и сразу все равно,

и оседают в сердце многоточьем

картины Ждяра, Липницы и Брно

и пражские готические ночи.

1966

Печаль имеет цвет и запах,

она, как шпалы, тяжела.

Два дня состав идёт на запад,

раскинув степи в два крыла.

Простёрты реки, словно руки,

под рельсы, млечные, как стих…

Я умираю от разлуки

к концу второго дня пути.

Забыты книги и тетради,

со мной любовь, тоска и страх…

Там, в вертограде, в Ленинграде

стоит столетняя жара,

и где-то на Большом, на пятом,

ты ждёшь упрёков и молитв…