Сегодня и ветру готовы, кажется, верить.

Гневной радостью,

гневной грустью —

мы полны навылет, —

ах, он яростный! —

провожает нас Красный Берег —

остаются подруги,

субтропики и мостовые…

А слёзы на нас, как водится, море выльет,

и небо выльет…

— Мы вернёмся к вам,

мы вернёмся — живые!..

Я ухожу, давай-ка сердце, Биче,

оно мне пригодится в океане,

а с ним и руку — маленькую руку,

такую хрупкую в моей ладони.

Прощай.

Проститься лучше на рассвете.

Я привезу эскудо и реалы,

я привезу смарагды и стихи,

а ты молись за нас…

У Диких Скал

корма Линор… и двадцать не вернулось,

они на дне морском. Но я — вернусь.

Ты знаешь: хоть нельзя никак без моря, —

но и моряк живёт не ради моря,

не выжить в море, если — только море,

прощай же

— и покрепче обними…

Я всего только юнга со шхуны Линор,

разбившейся на Диких Скалах.

И куда же деться мне?

там — осколки

невозвратимого… детства ли? —

судьбоносный вздор,

всё, что снилось нам,

всё, что мечталось…

…Поначалу

крошку Линор так раскачивало

по ночам,

что вдоль нижних палуб

крыс кидало и скатывало,

и где-то в трюме,

они, задыхаясь, кончали кричать.

Поначалу —

сентябрьские шторма,

и шестнадцать лет корабельному юнге,

а поля океана,

а леса океана —

мировой размах

без конца, без начала,

и теряется след

в этих рунах…

Утром вставало

отдохнувшее за ночь солнце,

беспощадное в своей прямоте,

и в упор расстреливало

всё и вся, от бушприта до юта,

и тех, кто на реях,

и сажало на кол

с непривычки страдающих от бессонницы…

А на палубе пестрели

чёрные и белые спины полуобнажённых тел…

Где вы теперь, отчаянные?

Где вы теперь?

Где?

Пришла пора моей печали,

пришла пора, пришла пора…

Моё сегодня отвечает

невозвратимому вчера.

Я по-мальчишески удачлив,

мне даже верить не хотят.

Но непосильные задачи

всегда решаются шутя —

и в этом гвоздь! И я, как гвозди,

сам подсудимый и судья,

в свою судьбу вбиваю гроздьями

рассыпанный по миру ямб.

И в этом суть, и в этом вывод.

Ведь за последних триста лет

я — первый, кто вернулся с Гривы

и снова ходит по земле… (…)

1965

Весна играет скетчи

в твоём дворе пустом.

Приходишь ты под вечер

в свой старый скучный дом.

Приходись — и не знаешь,

что ты обречена,

садиться, злая-злая,

у чёрного окна.

А за окошком тени

и полутёмным двор —

и никаких сомнений,

и вовсе ничего.

Глаза твои всё строже

и губы всё бледней —

и ты уже не можешь

не думать обо мне.

И даже засыпая

тоски не отогнать —

ты знаешь, злая-злая,

что ты обречена.

Во сне ты видишь горы

и сосны при луне,

и я, как старый ворон,

уселся на сосне,

и пляшет без оглядки

полночная заря,

и мы играем в прятки

двенадцать лет подряд.

Я реплики, как перья,

роняю на ветру.

К сосне приходят звери,

садятся в полукруг.

У них, наверно, тоже

у каждого — своё…

Уходим осторожно,

чтоб не спугнуть зверьё.

Во сне ты рада встрече,

но грустно мне с тобой.

В лесу мелькают свечи…

Проснись, моя любовь!

1966

* * *

Закат не разменял своих регалий —