— Очень надо, — насупился Гвирнус.

— Нет, я правду говорю. Что, я не чувствовал, что ли? Ты тогда, у дуба, хотя и не любишь нашего брата, а пожалел. Ну, гм, может, и не пожалел вовсе, а просто не понравилось тебе все это. А впрочем, лучше б уж я повисел. Что с того? Неприятно, конечно; так ведь нам, повелителям, что? На роду написано, да. Высунулся чуть — и пожалуйста!

«Ну, пошел языком чесать!» — недовольно подумал нелюдим.

— Извини, — буркнул Хромоножка. — Мне ведь это… поговорить-то не с кем.

— Так ведь и я не любитель болтать. Попусту, как ваш брат, — проворчал нелюдим, — треснул бы я тебе, хоть по шее, честно говорю; только уж больно убогий ты какой-то. Ты ведь и ответить не сможешь, что толку увечного бить? А?

— Повелитель я, — насупился Хромоножка.

— Одно только и знаешь. Повелитель. Повелитель. Ну и иди отсюда, повелитель, — брезгливо сказал нелюдим.

Он и Ай-я.

Еще — Поселок.

Еще — лес, река, небо, звезды. Иногда похотливо тянущая свои серебристые лапы (в окна хижины, по полу, по подушке к лицу Ай-и) луна.

— Брысь! Пошла вон!

Иногда он готов был ревновать ее ко всем.

К цветам, чьи запахи были куда приятнее, чем запахи его грубого, зачастую немытого тела. К реке, которая ласкала маленькие упругие груди так, как никогда не сможет ласкать их грубая, мозолистая ладонь. К солнцу, потому что оно имело наглость светить для нее. К маленьким пушистым кроликам, ибо она, Ай-я, питала к ним какую-то особенную любовь.

Он и Ай-я.

Еще — разговоры.

Еще — косые взгляды («Я колдунья, да?»), суеверный страх, приставучие повелители, иногда — сказки Гергаморы, от которых почему-то становится не по себе.

Много чего.

Чужого. Душного, как летний полдень. Склизкого, как шляпка поганого гриба. Пустого, как глаза дармоедов повелителей. («Впрочем, кто сказал, что у них пустые глаза?»)

Он и Ай-я.

Ибо он не ревновал ее ни к кому.

Ибо это он, грубый, несдержанный, нелюдимый, ленивый (когда дело доходило до прополки дурацкого огорода или починки покосившейся изгороди), в общем-то Гвирнус Гвирнусом (другого имени и не подберешь), но именно он готов был стать для нее и лесом, и рекой, и небом, и звездами, и этими несносными (ох уж их ароматы) цветами, и даже кроликами — лишь бы этого захотела она сама…

Гм… Только вот не этаким слюнтяем повелителем, да…

— Ты ее не найдешь, — внезапно сказал Хромоножка. — Темно больно. Да и далеко она. Я чувствую. Не надо ее искать. Утром надо.

— Гм… утром. — Нелюдим и сам понимал, что повелитель в чем-то прав.

— Найдут ее, — буркнул он.

— Не… — уверенно сказал Хромоножка. — Ты нам, повелителям, не веришь, я знаю. А зря. Скорей тебя найдут — не ее. Вот и затаись. Поспи, что ли. Я посторожу.

— Посторожишь, как же! — усмехнулся нелюдим.

— Так ведь не по своей воле, — грустно сказал Бо.

— Заладил, тоже мне. Не по своей, ха! — ворчал Гвирнус. — Где ж она, не своя? Других-то не бывает.

— Много ты знаешь.

— Да уж побольше тебя!

— Слушай, может, ты того, пожрать хочешь, а? У меня тут есть… — Хромоножка торопливо полез в оттопыренный карман рубахи. — Во! — Он вытащил изрядно помятую лепешку: — Бери!

— Это?

— Бери же.

В животе забурчало. Гвирнус и впрямь целый день ничего не ел. «Надо было хоть у Гергаморы отвару хлебнуть», — подумал нелюдим. Однако голод голодом, а брать протянутую повелителем лепешку он не спешил.

— Сам, что ли, испек?

— Вот еще, — хмыкнул Хромоножка, — знаю, мою бы ты есть не стал. Я б и не предлагал даже. Твой папаша, сказывают, тоже такой был. Брезгливый. Не пек я. Куда уж мне. Повелитель я, — опять противно загнусавил Бо. — В хижине пустой стащил. Зашел, а на столе целое блюдо. И никого. Вот я и стащил.

— Небось там уж от хвори передохли все.

— He-а. На пожар, верно, пошли поглазеть. Это еще с утра было: как раз Гееву хижину жгли.

— Ладно, — Гвирнус протянул руку, — давай. Сам-то как, ел?

— Ага. — Хромоножка радостно улыбнулся. — Аж полблюда умял.

— Поганки вы, — мрачно сказал Гвирнус и принялся за еду.