Уже говорилось о «вытеснении» Цицианова из исторической памяти. Первые усилия в этом направлении сделал его преемник на посту главнокомандующего в Грузии Иван Васильевич Гудович Он принадлежал к старинному дворянскому роду польского происхождения, получил хорошее образование в Кёнигсбергском и Лейпцигском университетах. В 18 лет поступил на военную службу инженер-прапорщиком, состоял адъютантом при генерал-фельдцейхмейстере (начальнике артиллерии) графе П.И. Шувалове и генерал-фельдмаршале А.И. Шувалове. Его брат был любимцем Петра III, и после прихода к власти Екатерины II ему пришлось просидеть три недели под арестом, но потом императрица посчитала возможным не ломать карьеру молодому офицеру и назначила его на пост командира Астраханского пехотного полка. Гудович успешно действовал в Польском походе 1764 года и в войнах с Турцией 1768—1774 и 1787—1791 годов. Части под его командованием отличились под Хотином, сыграли решающую роль в сражении при Ларге, при взятии Бухареста. В 1785—1789 годах он служил рязанским и тамбовским генерал-губернатором. После начала Русско-турецкой войны 1787— 1791 годов Гудович вымолил разрешение вернуться в армию и был «определен» на Кавказ. Здесь он сначала действовал не очень удачно — попытка взять важную в стратегическом отношении крепость Ахалкалаки закончилась неудачей. Но вторая его крупная операция — поход на Анапу — привела к падению этой турецкой крепости, что повлияло на согласие Стамбула заключить мир на условиях, выгодных России. Грудь Гудовича украсил орден Святого Георгия 2-й степени — очень высокая награда. Отправляя войска в Персидский поход в 1796 году, Екатерина II назначила главнокомандующим Валериана Зубова — родного брата своего фаворита Платона Зубова. Поскольку полководческими талантами он не блистал, в помощники ему, как и следовало ожидать, дали настоящих боевых генералов. Одним из них стал П.Д. Цицианов. Гудовича оскорбило то, что предпочли младшего по чину, и, самое главное, то, что ему досталась унизительная роль провиантмейстера. Здесь истоки неприязни Гудовича к Цицианову — неприязни, которая пронизывала всю его позднейшую деятельность на посту главнокомандующего на Кавказе.

Но противостояние этих двух фигур основано не только и не столько на личной неприязни. Наследник «переиначивал» дела предшественника не только по принципу «от противного». Они имели диаметрально противоположные представления о задачах империи на Кавказе, о методах управления приобретенными там владениями, об отношениях с горскими племенами и владетелями. Фактически Гудович дезавуировал систему отношений, созданную Цициановым: он стал щедро одаривать ханов, тщетно надеясь добиться их верности, отказался от политики жестких репрессий за малейшие проявления непокорности, ориентировался на местных феодальных владетелей как на опору имперской власти. Если последнее в долгосрочной перспективе могло принести плоды, то методы оказались абсолютно непригодными, свидетельствующими, что главный российский начальник на Кавказе совершенно не понимал вверенного ему края. Только человек, не способный отказаться от тех идеологических схем, которые он привез из Германии, мог после нескольких лет службы на Кавказе дать своим подчиненным следующие наставления по обращению с горцами: «…внушайте им всемерно о спокойной их жизни, о домостроительствах, скотоводстве и хлебопашестве, как о таких вещах, от которых их состояние зависит; вперите в мысль их, колико постыдно воровство и разбой…» [856]

Чтение бумаг, вышедших из-под его пера, наводят на мысль о том, что Гудович не очень ясно представлял себе ситуацию. В 1791 году он предлагал поселить на Кавказской линии 10 тысяч крестьян, которые, не имея опыта жизни в условиях фронтира, стали бы жертвами горских набегов. Его попытки мирными методами добиться подчинения горцев, путем увещеваний прекратить набеги оказались тем более безрезультатными, что на фоне недавней цициановской жесткости выглядели проявлением слабости. Такая резкая перемена курса объясняется сразу несколькими обстоятельствами. Кризис политики устрашения был очевиден, и новый главнокомандующий попытался найти альтернативу бессмысленному кровопролитию. Покорение Азербайджана и разгром Персии были не таким легким делом, как это поначалу казалось. Малочисленность русских войск в Закавказье не позволяла ставить заслоны на всех путях вторжения турок и персов, а мобилизация ресурсов самого края предполагала лояльное отношение к коронной власти со стороны туземцев.

Два последующих главнокомандующих явно рассматривали Кавказ как временное назначение, что и подтвердилось их отзывом на «западный фронт». Тормасов пытался вести кавказскую политику «по-восточному»: вел долгие и витиеватые переговоры, торговался из-за уступок, плел интриги, натравливал одних владетелей на других, подбивал главу пограничного турецкого пашалыка на мятеж, обещая помощь оружием и деньгами. Когда имеретинский царь Соломон, бежавший в Турцию, сумел поднять восстание в своих владениях, главнокомандующий сам руководил действиями войск, применяя методы, которые впоследствии стали обычными для этой войны. Он разрешил гурийцам и мингрелам грабить имеретинские села. «Над бунтовщиками разрешаю оказать примерную строгость, не взирая ни на какое лицо и не делая им никакой пощады», — говорилось в одном из его приказов [857] . В 1810 году он распорядился дотла разорить Ахалцыхский пашалык, служивший туркам плацдармом для вторжения в Грузию. Необычные действия русских так потрясли местные власти, а ресурсы края восстанавливались с таким трудом, что война на этом важнейшем участке фронта фактически прекратилась [858] . Тормасов считал позволительным лишать жизни своих противников руками наемных убийц. Судя по его переписке с полковником Симановичем, царь Соломон не был отравлен или заколот только потому, что не удалось уговорить на такое дело никого из окружения царя [859] . Посылая полковника Лисаневича для подавления восстания в Кубинском ханстве, он писал о Ших-Али-хане: «…приложите все тщание, чтобы или достать его в наши руки, или убить, не имея против него ничего священного, а кто сие исполнит, тот получит в награждение тысячу червонцев и чин с жалованием или имение в Кубе, смотря по состоянию человека» [860] . Постоянно руководя военными операциями, Тормасов не имел возможности заниматься гражданскими делами края. Он терпеливо вел переговоры с имеретинским правителем, но когда выяснилось, что Соломон не в состоянии оказать серьезного сопротивления, главнокомандующий начал действовать умело и решительно, объявив о присоединении Имеретии к России [861] . Чтобы успокоить население, была введена система управления и судопроизводства, в наибольшей степени соответствовавшая народным обычаям и представлениям.

Его преемник Филипп Осипович Паулуччи родился в 1779 году в аристократической итальянской семье и к 1807 году, когда перешел на русскую службу полковником, успел поносить итальянский и австрийский мундиры. Успешным выполнением ответственного дипломатического поручения — переговорами с сербским вождем Карагеоргием, обеспечившими сближение России и Сербии, — Паулуччи обратил на себя внимание Александра I. Командование войсками во время войны со Швецией в 1808—1809 годах принесло ему чин генерал-майора. В 1810 году он возглавил штаб Грузинского корпуса, а в 1811 году занял пост «главнокомандующего Грузией и войсками, там расположенными». Ситуация была довольно сложной: неурожай поставил Закавказье на грань голодного бунта, турецкие и персидские войска, собранные на границе, намного превышали по численности полки Грузинского корпуса, сильно поредевшие от болезней и боевых потерь. Однако несколько решительных и внезапных ударов по турецким отрядам позволили переломить ситуацию в пользу России. Особую роль здесь сыграл разгром турок у крепости Ахалкалаки 5 сентября 1810 года. В феврале 1812 года Паулуччи сдал дела Н.Ф. Ртищеву, но отказался служить при Тормасове начальником штаба 3-й армии и занял пост Рижского военного губернатора. Он договорился с командиром прусского корпуса генералом Йорком о нейтралитете. Результаты его управления Прибалтийскими губерниями в 1812—1829 годах, проведение там различных преобразований позволяют считать, что в лице Паулуччи Кавказ мог иметь умелого руководителя, не обделенного ни военными, ни административными способностями.

Несмотря на кратковременность своего начальства на Кавказе, Паулуччи остался в памяти как защитник солдат и сторонник жесткой, но не бессмысленной дисциплины. Он строго пресекал притеснения рекрутов и молодых солдат, извещая о каждом таком случае в приказах по корпусу. Главнокомандующий заметил, что нередко способность войск к быстрым маршам обесценивается долгими и неорганизованными сборами. По его приказу от 8 января 1811 года полки обязывались выходить в поход зимой через 24 часа, а летом — через час после объявления тревоги. Разбросанность частей корпуса заметно повышала роль бумаги в управлении, чем нередко пользовались командиры, склонные к сочинительству победных реляций. Паулуччи был вынужден издать следующий приказ: «В продолжение того времени, в которое имею я честь служить в российской службе, заметил я, что некоторые господа генералы, донося о действиях своих противу неприятеля или о движениях, весьма часто уклоняются от истины и прибавляют то, чего не было, чрез меру, дабы придать себе более блеску в глазах государя и в глазах публики, как и я недавно получил одного г. генерал-майора рапорт, где он пишет о том, чего не сделал, как посторонним образом я после узнал. По сему поводу предупреждаю во вверенном мне корпусе гг. генералов, штаб- и обер-офицеров, дабы всяк, на случай действий с неприятелем, доносил об оных по команде со всею верностью, ибо ежели что откроется несправедливым впоследствии времени, то таковой доноситель обнаружен будет мною пред Его императорским величеством» [862] . Он принципиально изменил политику по отношению к бежавшим в Турцию или Персию кавказским правителям, которые вербовали по обе стороны границы союзников. Прежде русские власти употребляли огромные усилия, чтобы умиротворить этих деятелей, вернуть на родину, тем самым невольно придавая им имидж влиятельных особ. Паулуччи же считал иначе: «…С самого начала моего приезда в Имеретию старался уверить не только грузин, но и самих неприятелей, что для храбрости русских войск ни имеретинский царь, ни грузинские царевичи отнюдь не опасны, и что для могущественной России все равно, где бы они ни находились, и она никогда не обнаружит никакого интереса иметь их в своей власти» [863] . Паулуччи пытался бороться с пьянством и карточной игрой, которая процветала в гарнизонах, издал приказ, запрещающий офицерам иметь на содержании женщин. Он делал все возможное для того, чтобы облегчить службу солдатам, и прекратил порочную практику бессмысленных поисков мелких шаек разбойников, которыми был наводнен Кавказ. Он твердо заявил грузинским князьям, что русские войска предназначены для обороны границ империи, а не для выполнения полицейских функций [864] .

Николай Федорович Ртищев был ровесником Цицианова и достойным соперником его в родовитости (он принадлежал к древнему боярскому роду). Ртищев отличился в Русско-шведской войне 1788—1790 годов, занимал ряд должностей в военной администрации, а в 1797 году был отправлен в отставку. Вернувшись на службу в 1806 году, Ртищев воевал с турками на Дунае, а в 1811 году стал главнокомандующим на Кавказе. О его способностях как военачальника говорить трудно, поскольку нет достаточных свидетельств о его личном участии в операциях. Ртищев был последователем «линии Гудовича» в отношениях с горцами, пытался добиться отказа от набегов подарками и уговорами. Его действия сопровождались рядом «конфузов». Делегация кабардинцев, направленная с ведома Ртищева в Петербург, на самом деле никого не представляла. Он получил заверения нескольких чеченских тейпов о принятии российского подданства, но буквально через несколько дней чеченцы напали на обоз и похитили личные вещи главнокомандующего. В Дагестане скрытые враги России обводили его вокруг пальца, а владетели, готовые к сотрудничеству, подвергались незаслуженным обидам [865] . В 1816 году он получил должность сенатора в московском отделении этого учреждения, справедливо заслужившего реноме богадельни для чиновников генеральского ранга.

В 1912 году в Грозном был поставлен памятник А.П. Ермолову с надписью «покорителю Кавказа», хотя «десятилетие» этого генерала (1816—1826) составляет весьма скромный временной отрезок в полуторавековой истории завоевания Кавказа. Сразу оговоримся: у нас нет ни малейшего намерения «развенчать» этого героя: Ермолов — военачальник, строитель Российской империи и просто незаурядная личность — занимает подобающее ему место в национальном пантеоне.

Мы лишь попытаемся объяснить, какие обстоятельства способствовали тому, что имя Ермолова — одного из четырнадцати главнокомандующих на Кавказе за период с 1801 по 1859 год — не оказалось забытым, в отличие от прочих имен. Прежде всего, Ермолов действительно «покорил» Чечню и Дагестан — большинство владетелей и вольных обществ заявили о своей готовности принести присягу на подданство. О том, что все это временно, что придется вести невероятно долгую и невероятно кровавую войну, тогда не знал никто. Сам Ермолов полагал, что для установления русского правления в горах потребуется всего два года и две пехотные дивизии. При нем войну с горцами назвали войной. До того походы против них считались скорее полицейскими, а не военными акциями. Историю завоевания стали писать с чистого листа, и на первой строке значилось — Ермолов. Признание этого генерала победителем позволяло считать Чечню и Дагестан с 1819 года российской территорией, а горцев, вновь взявшихся за оружие, — не воюющей стороной, а бунтующими подданными, нарушившими ранее данную присягу. В народе есть поверье, что «деньги тянутся к деньгам». Насколько это верно, решать экономистам, но историки твердо знают: «слава тянется к славе». Можно привести множество примеров того, как известному (и заслуженно известному!) историческому деятелю приписываются слова и действия других. Ермолов представлен как изобретатель новой стратегии (продвижение внутрь гор с помощью укрепленных линий, массированная рубка леса и т. д.). Это не вполне соответствует действительности — лес приказывал рубить и Цицианов, но у него в отличие от Ермолова не было в распоряжении тех тысяч «лесорубов с ружьями», которые появились на Кавказе в 1820-е годы. Цицианов устраивал «выдвинутые» форты (то же укрепление возле урочища Урдо на реке Алазани), но ничтожная численность войск, которыми он располагал, не позволяла и думать о применении такой перспективной стратегии. Крупнейшей стратегической ошибкой Ермолова явились его действия по подрыву власти местной знати, в результате чего в 1830—1840-е годы русское правительство оказалось перед лицом военно-демократического общества горцев, аморфного, неконтролируемого и абсолютно неспособного к политическим контактам, по крайней мере в том формате, который был приемлемым для России. Ермолов называл себя преемником Цицианова, также считавшего ханов и беков главными противниками, но покойный князь явно лучше знал край и был более осторожным в своих действиях, хотя и часто неумеренным в словах. Ермолов в нескольких сражениях разгромил ополчения чеченцев и дагестанцев, фактически не имевших опыта боев с регулярными войсками и понесших огромные потери от картечных залпов. Горцы оказались толковыми учениками, и уже преемники Ермолова — Г.В. Розен, А.И. Нейдгардт, Е.А. Головин и М.С. Воронцов — на себе испытали, насколько хорошо они усвоили уроки 1820-х годов.