8 декабря того же года Цицианов получил от Литвинова известие о том, что Соломон отправил письмо турецкому султану через ахалцыхского пашу о принятии его под покровительство Порты. Через два дня на стол главнокомандующему легло донесение ахтиальского архиерея Иоакима, подтверждавшего факт тайных переговоров царя с турками, в том числе и о возможности отправки царевича Константина в Стамбул. Законный наследник имеретинского престола, находящийся в эмиграции, мог стать на многие годы болезненной занозой для русского владычества на Западном Кавказе. И вот письмо Цицианова царю Соломону от 17 декабря 1804 года:

«Почтеннейшее письмо вашего величества от декабря через дворянина Авалова я имел честь получить и радуюсь всемерно, что хотя доставление вам высочайшей милостью наполненной грамоты Его императорского величества всемилостивейшего нашего Государя ваше величество признаете следствием моего к вам доброжелательства, но верьте мне, что если бы вы более мне верили, а менее тем недоброжелательным князьям и лезгинцам, которые вас со мной и Россией ссорят, то нашли бы и увидели, что Российская империя приняла в подданство ваше величество не для своей пользы или выгод, но для собственной вашей и подвластных ваших.

Ваше величество называете мои письма гневными, тогда когда никто их иначе не назовет, как откровенными. Вы сами изволите упоминать в письме, что при свидании со мной требовали от меня отеческих наставлений, то как же при таком лестном для меня названии употреблять лесть подобно неблаговоспитанным изменникам своих изречений; я христианин не потому только, что при звоне или ударе колокола крещусь, а хочу быть христианином по духу и по плоти, хочу нести крест Спасителя нашего Иисуса Христа среди опасностей и козней дьявольских Лезгинских, Имеретинских и Грузинских; надеюсь при том на благость Божью, что в сих последних двух владениях найдутся люди, которые признают во мне христианскую добродетель и признают, что уста мои не ведают лжи. Вашему величеству угодно, чтоб не токмо батальон, но и рота в Кутаисе не стояли, о чем и писать ко мне изволите. Позвольте мне вас спросить, — когда я по долгу моему всеподданнейше донесу Его императорскому величеству о сем вашего величества желании, то сей милосердный и ангелоподобный великий Государь Император не ясно ли признает ваше недоверие к Его благонамеренному о вас попечению и к Его войску, не оскорбится ли сим вашим желанием, похожим на неблагодарность? Содрогаюсь, воображая себе, что при всем наиискреннейшем моем доброжелательстве к вашему величеству увижу навлечение гнева Его императорского величества за оное требование на вас, и для того, клянусь Богом, в Которого исповедую, что я воздержусь еще при сем донесть, и тем паче, что от царя подданного к Государю Императору условия, поставленные вашим величеством до возвращения депутатов совсем неприличны; смею приметить здесь и то, что Его императорское величество соизволит счесть следствием вашего недоброжелательства к Российской империи, увидя, что того, которого вы 6 лет в тюрьме содержали, якобы не в силах выслать из Имерети и представить начальству, когда сия мера избрана была по желанию вашему и к вящему спокойствию вашего величества, для отвращения развлечения власти. Итак, должен повторить, что высылкой царевича Константина в Тифлис ваше величество оказать изволите Государю Императору покорность и себе сделаете полезное, ибо рано или поздно сей гость, при жизни вашей в Имерети пребывающий не своим произволом, но научением неблагонамеренным, обратится вашему величеству на пагубу, вместо того, что он бы, удаленный от праздной жизни, приобрел бы добродетели, воспитанием поселяемые.

Позвольте мне с душевным оскорблением и стеснением сердца изъяснить вашему величеству, что я никогда и помыслить не мог бы, что ваше величество поколебались в своей ко мне доверенности тогда, когда я в заклинание Спасителя нашего с мощами на вас бывший крест при моем свидании поцеловал, и если б не дух сокрушенный и смиренный, христианам предписанный, не запрещал мне говорить о правилах моих до веры относящихся, то всеконечно убедил бы я ваше величество согласиться на то, что я обманывать не могу» [842] .

Поскольку слухи об успехах персов охотно принимались имеретинским царем, Цицианов считал важным создавать «информационный» противовес, извещая его о победах русского оружия. 7 августа 1805 года он писал Соломону: «Спешу известить ваше величество, что в начале июля месяца Баба-хан сердарь вступил было в Карабагское владение для разорения и, истоща все хитрости свои на уговаривание Ибрагим-хана преклониться на свою сторону, не успел, ибо гарнизон наш там уже стоял и 300 человек российских солдат удержали крепость невредимой, хотя 30 тысяч оную облегали. Другой же отряд в 400 человек, посланный для усиления гарнизона и за два перехода только дошедши, не достиг, будучи атакован 10 тысячами персиян, хотя и потерпел в убитых и раненых и потерею побитых лошадей, но не потерял пушек и со славою два раза пробился сквозь неприятеля с большим с их стороны уроном, взял штурмом Шах-Булахскую крепость, в которой между многими поколотыми штыками убиты два знатнейшие хана… После чего, отправив сей отряд в Елисаветпольскую крепость, сам с 1500 пошел против Баба-хана; но он, не допу-стя меня до себя еще за 15 агаджей, как заяц бежал со всеми войсками за Араке. Таковой-то страх поселили непобедимые российские войска в персиянах во время бывших прошлого лета с нами военных действий…» [843]

8 октября 1805 года князь отправил царю Соломону такое письмо: «Если бы на письме вашего величества, мною полученном, не видел я вашей подписи и вашей печати, то никогда бы не поверил, что оно от вас ко мне писано; но видя на нем вашу печать, может быть, приложенную без прочтения письма, к неизъяснимому моему удивлению нахожу его вашим, в коем Литвинова называете новым царем. Как могли ваше величество помыслить только, а не писать ко мне, что Литвинов ищет Имеретинского царства и что он лишил вас уже Лечгумских крепостей? Если ваше величество можете обратить несколько назад свою память, то вы увидите, что разрешение о Лечгуме по силе пунктов зависит единственно от Его императорского величества и право сие не только Литвинову, но и мне, ниже кому-либо из министров не предоставлено. Когда же по просьбе вашего величества и по моему представлению Его императорскому величеству всемилостивейше соизволил на то, чтоб депутаты от вашего величества предстали пред священное Его лицо для доказательства права вашего на Лечгум, а вы доселе того не исполняете, но ниже ответствуете на мое письмо, намерены ли вы их послать или нет, то не значит ли сие величайшее оскорбление Его величества и можно ли только подумать, что Имеретинский царь дерзнул, испросив Высочайшего соизволения, противиться потом священной воле Государя государей и так оскорблять сильнейшего и могущественнейшего монарха. Сие отдаю на собственный суд ваш и на суд первого вашего любимца князя Соломона Леонидзе, того, который, служа семи царям, всем им изменил; Леонидзе, который при малейшем своем интересе готов всяким жертвовать; Леонидзе, который и мне продавал ваше величество за 15 тысяч и который ввергает вас в ужасную пропасть бедствий. Так говорю я с вашим величеством по откровенности моей, никогда со мною не разлучной. Я знаю, что трусость ваша и злые советы подобных тому же изменнику Леонидзе заставили вас бежать из Кутаиса; знаю и то, что вы в мыслях своих, расстраиваемых советами ваших недоброжелателей, всегда держите, что вас схватят и увезут в Россию; но разве ваше величество забыли, что я в присутствии вашем перед лицом всемогущего Бога, мною исповедуемого и лучше, может быть, многих здешних, как истинный христианин клялся на животворящем кресте со святыми мощами, у вас на груди висящем, что сего не будет, и разве заклинаниям моим, когда я и слова данного в жизнь мою еще не нарушил, вы мне меньше верите, нежели словам изменника?

Оставляя сие, долгом считаю предварить ваше величество, что если и после сего вы тотчас не пошлете депутатов в Тифлис, которых я без замедления отправлю к Высочайшему Его императорского величества двору, то я не виноват буду, когда вы, предпочитая подстрекания злых людей моим истинно дружеским советам, навлечете на себя бедствие…» [844]

В Петербурге при разработке условий принятия в подданство Имеретии и Мингрелии сначала намеревались превратить их правителей в «наследственных начальствующих лиц», назначить солидное жалованье и одновременно лишить права пользоваться доходами от своих владений. Цицианов нашел такой вариант несвоевременным «по политическим соображениям». Сохранение за Соломоном II и Дадиани Мингрельским большинства их прав позволяло правительству России снять с себя ответственность за все неурядицы и не стать объектом народного недовольства. Кроме того, при таком варианте Западная Грузия не требовала дополнительных расходов казны на администрацию. Министр иностранных дел Кочубей даже прислал Цицианову секретный запрос — нельзя ли по этой схеме переиначить управление Грузией, назначив ее правителем «владельца, влияние которого не распространялось свыше того, которое предоставлено царю Имеретинскому и владетелю Мингрелии». Фактически Цицианову предлагалось выбрать одного из царевичей. По мнению Кочубея, это «поставило, быть может, на более верную ногу все новые владения, привязав к России грузин, и уничтожило бы беспокойство владельцев, уже подвластных России или могущих ей подчиниться, отняв повод к заключениям, что мы всё присвоить себе желаем» [845] . Письменной реакции Цицианова на это предложение не обнаружено. Не исключено, что главнокомандующий, подозревая, что в письме Кочубея отражается точка зрения самого императора, уклонился от прямого ответа. Но его отношение к царевичам отчетливо проглядывает во всеподданнейшем рапорте от июня 1804 года по поводу ареста царевича Иулона Ираклиевича: «Сие изловление я почитаю важнее взятия крепости, ибо доколе род сей аспидов пребудет в Грузии, дотоле Грузия не будет наслаждаться тишиной по глупому легковерию нации, а потому должен повторить, что и жен их вывезти из Грузии есть мера необходимая» [846] .

Позиция России в отношении Имеретии и Мингрелии во многом объяснялась недостатком военных сил в Закавказье, которых не хватало даже для защиты ранее сделанных «приращений». Цицианов был просто не в состоянии ни защищать владения Соломона и Дадиани от внешней угрозы, ни удерживать в повиновении их беспокойных подданных. Собственно говоря, Россия была крайне заинтересована не в территории этих двух государств как таковых, а в овладении портами на черноморском побережье и в возможности установления безопасной связи между ними и Тифлисом. На «обустройство» Имеретии Цицианов не имел никаких ресурсов. Доброжелательные и дальновидные современники это понимали. Ф.В. Ростопчин писал ему по этому поводу 12 июня 1804 года: «Теперь остается, покоряя сей край, устроить его частное благоденствие и таким образом, чтобы оное обратилось к общему благу России. Но весьма б я жалел, если бы сие трудное или, лучше сказать, невозможное дело поручено было тебе. На сие ни ума, ни сил человеческих недостанет и, оконча дело военное в царствование Александра Первого, на гражданское потребен век Петра Великого».