— Извольте. Что-жъ. Мы съ вами когда-то сидли въ одной тюрьм… Помните, лтъ двнадцать тому назадъ, дня четыре, кажется, не больше. Чертей во мн множество, но я представлю вамъ только главнаго. Съ васъ и одного будетъ достаточно, я это предчувствую. Да-съ… Сейчасъ передъ вами былъ изгнанный изъ рая, коему свойственно, стоя у райскаго забора, проливать сантиментальныя слезы; а теперь передъ вами во весь свой ростъ стоитъ уязвленный чиновникъ-карьеристъ. Любопытно?

— Очень, Алексй Алексевичъ.

— Извольте. Левъ Александровичъ Балтовъ утвердилъ за мной репутацію рабочей лошади, человка неусыпнаго труда. Спитъ полтора часа въ сутки, питается на лету бутербродами… Въ такомъ качеств онъ и взялъ меня къ себ на подмогу… Теб, молъ, корешки, а мн вершки… Я, положимъ, кротокъ и смиренъ сердцемъ, это что и говорить… Въ прошломъ я былъ изъ тхъ, коихъ «изжденутъ и рекутъ всякъ золъ глаголъ, на вы лжуще»… Но тамъ было еще «мене ради»… Понимаете, тамъ было нчто святое, изъ-за чего стоило подставлять спину подъ удары… А здсь, позвольте васъ спросить, изъ за чего? Изъ-за одного лишь: изъ-за карьеры. Работать я работаю, ужъ можно сказать, въ поговорку вошелъ, — но и ты, ваше высокопревосходительство, мн поработай. Это единственный правильный служебный принципъ. А вдь, я, голубчикъ мой, вотъ уже полгода для его высокопревосходительства каштаны изъ огня вытаскиваю? И что же? дйствительно хвалили, очень даже хвалили. Но какъ только я проявилъ свои щупальцы… Понимаете, есть такіе у всякаго человка, — ну съ, такъ вотъ ни въ нкоторыхъ вопросахъ, въ коихъ иниціатива и разработка принадлежали мн, сдлалъ попытку показать что это, молъ, принадлежитъ мн, а его высокопревосходительство здсь не при чемъ. Да-съ, такъ стоило мн только показать свои щупальцы, какъ онъ меня сейчасъ же деликатнымъ манеромъ и отодвинулъ въ сторону. Изобрлъ онъ нкоего чиновника Вергесова. И чуть что показное, выигрышное, сейчасъ онъ Вергесова на сцену, потому что у Вергесова щупальцевъ нтъ, или, по крайней мр, онъ ихъ еще не считаетъ за благо обнаруживать. И вотъ въ этомъ подломъ дл, о которомъ теперь разговоръ идетъ, — они вдвоемъ, запершись въ клть свою, надъ нимъ работали и Левъ Александровичъ выступилъ безъ меня и помимо меня… Вергесовъ всплываетъ на поверхность. Вергесова онъ держитъ на всякій случай. Онъ звздъ съ неба не хватаетъ, но заткнуть его можно куда угодно. Онъ вполн приличенъ… И вотъ тутъ-то во мн заговорилъ главный чортъ. Такъ мн захотлось ему сдлать гадость, ему, самому его высокопревосходительству. Ну, вотъ вамъ путъ къ вашей цли. Будетъ гадость его высокопревосходительству?

— Обязательно.

— Злая, дкая, ядовитая, остроумная, хлесткая, какъ вы умете?

— Приложу вс способности.

— Не боясь ни огня, ни меча?

— Не привыкать стать.

— А газета?

— Ко всему готова.

— Н-да… А у меня руки чешутся… Чувствительны у насъ стали къ тому, что пишется въ газетахъ… Длаютъ видъ, что презираютъ, а читаютъ въ засосъ и нервничаютъ… Да, хочется, хочется… Неудержимо хочется сдлать ему гадость… Подумайте, какъ онъ уменъ! Какъ уметъ цлую страну держать въ заблужденіи… Но врьте мн, что, какъ только онъ получитъ власть — а онъ получитъ непремнно — страна задрожитъ отъ края и до края… Вдь, батюшка мой, какое сердце: стальное!.. Ему ршительно все равно до всхъ. Идетъ онъ къ возвышенію на всхъ парахъ и только одно и видитъ, себя на облацхъ небесныхъ, окруженнаго почетомъ и властью… Открыть ему забрало и плюнутъ ему въ лицо… Вотъ! Эту драгоцнность я ношу съ собой въ карман. Торопитесь взятъ ее у меня, ибо я теперь въ раж и зажмите крпко въ рук и ужъ обратно не давайте. Потому что, вдь, черезъ полчаса я начну соображать и взвшивать и стану проситъ васъ вернуть мн… Вотъ кстати сладкое несутъ, скоро разойдемся.

Ршительно у него лицо было вдохновенное, когда онъ вынулъ изъ бокового кармана пиджака вчетверо сложенную бумагу и передалъ ее Максиму Павловичу.

Зигзаговъ схватилъ бумагу и поторопился положить ее въ карманъ. Лакей, вошедши съ сладкимъ блюдомъ, уже не видлъ этого жеста.

И тутъ Максимъ Павловичъ началъ торопиться. Сейчасъ же они велли принести кофе, ничего больше не пили и черезъ пять минутъ уже расплачивались.

«Это побда», говорилъ себ Максимъ Павловичъ, когда халъ домой въ извощичьихъ саняхъ; ее надо использовать какъ можно лучше».

Пріхавъ домой, онъ написалъ записку редактору и тотчасъ отослалъ ее.

«Приготовьте стальной шрифтъ для набора. Завтра будетъ статья. Отъ сего момента до утра буду работать, не смыкая глазъ. Горю божественнымъ огнемъ. Составьте на всякій случай духовное завщаніе, я же укладываю чемоданъ для дальняго пути».

И онъ слъ за работу.

Онъ дйствительно работалъ, не покладая рукъ. Давно уже ему не приходилось писать съ такимъ увлеченіемъ.

Записка Балтова, послужившая основаніемъ для новаго закона, отличалась удивительной опредленностью и ясностью. Въ ней даже не было попытокъ уклониться отъ того направленія которое господствовало въ правящихъ сферахъ. Напротивъ, онъ употребилъ весь свой талантъ на изысканіе новыхъ доводовъ и обоснованій для существующаго порядка. И онъ нашелъ ихъ съ той удивительной находчивостью, которую проявлялъ во всемъ.

Очевидно, въ высшихъ сферахъ были сторонники разршенія крестьянскаго вопроса путемъ надленія землей, потому что Балтовъ сразу становился на почву полемики съ ними и длалъ это своеобразно и искусно.

Они находили такое надленіе единственнымъ справедливымъ разршеніемъ задачи и Балтовъ съ этого начиналъ. Справедливость въ настоящемъ вопрос не подлежитъ спору. Справедливость всегда есть и будетъ одна: чтобы по возможности всмъ было предоставлено наиболе счастливое существованіе. Но политика не знаетъ справедливости, она должна считаться только съ возможностью и выполнимостью.

Дале, цлымъ рядомъ цифръ, онъ доказывалъ полную возможность и выполнимость надленія крестьянъ землей. Свободныхъ земель въ Россіи достаточно и вопросъ могъ бы быть разршенъ въ интересахъ справедливости. Онъ приглашалъ на минуту, вообразить, что все это сдлано: крестьяне надлены землей въ обиліи. Что дальше?

Дальше поднимается фабричный рабочій. который тоже совершенно справедливо находитъ, что 12–14 часовъ суточной работы является для него крайне обременительнымъ и, требуя для себя справедливости, домогается восьми часоваго рабочаго дня и, кстати, и увеличенія заработной платы. Требованіе это записка признаетъ безусловно справедливымъ. Восемь часовъ работать для человческаго организма предлъ вреднаго усилія, а существующая у насъ заработная плата слабо прокармливаетъ рабочаго съ семьей.

Опять приглашеніе на минуту вообразить, что эти вполн справедливыя требованія удовлетворены; и на другой день вся русская промышленность находится въ крах. Но пусть они даже не въ крах, а просто справедливость удовлетворена. Что дальше?