— Да, климатъ, климатъ… Все промозгло здсь холодной сыростью и отъ этого поросло мохомъ, срымъ, склизкимъ, отвратительнымъ. Ни до чего нельзя прикоснуться безъ чувства брезгливости. Когда входить сюда свжій человкъ, свжая душа, его охватываетъ эта атмосфера, насквозь пропитанная ядовитыми испареніями болотъ, на которыхъ построенъ этой городъ. Вы думаете, это не иметъ значенія? Вы думаете, это шутка? Нтъ. Болота тутъ сыграли яркую роль, мой милый другъ… Знаете, есть въ химіи такая лакмусовая бумажка… По ней узнаютъ присутствіе кислотъ и щелочей, — при кислотахъ она краснетъ, при щелочи синетъ. Такъ вотъ, если ее перенести въ эту атмосферу, она безумно измнитъ свой цвтъ… Душа слабаго человка, входящаго въ этотъ міръ, это лакмусовая бумага…

— А сильнаго? — спросилъ Левъ Александровичъ и этотъ вопросъ какъ бы перебилъ теченіе его мыслей.

— Сильнаго? Вотъ сильнаго то я и искалъ… Да, да, именно сильнаго… Вы думаете, и вправду я имлъ въ виду вашу знаменитую работоспособность, энергію, основательность, добросовстное отношеніе къ длу, за которое вы беретесь, и прочее и прочее. Bce это отличныя качества, которыхъ нельзя не цнить… Но нтъ, нтъ… Работоспособныхъ и энергичныхъ людей не мало, но мало характеровъ. Я обратился къ вашему характеру. Я знаю его. Только онъ одинъ помогъ вамъ создать — не говорю огромное дло, и десятки длъ около него — создать себя, ту крупную, я скажу — крупнйшую въ Россіи величину, какую вы собой представляете. И говорю вамъ: характеръ вашъ нуженъ. Камень… Нтъ, не камень… На камн бываетъ плсень, и мохъ ростетъ, сталь нужна, она у васъ есть. Умъ? Да… Ума у насъ много… Россія полна ума. Да настоять на своемъ ум мы не можемъ… Вотъ наша бда.

— едоръ Власьевичъ, — сказалъ Левъ Александровичъ, мягко останавливая его. — Мн всего мене слышится въ вашей рчи побда.

— Побда? — воскликнулъ Ножанскій и усмхнулся:- Оттого и не слышится, что ея нтъ. Э, батюшка мой, когда я шелъ сюда, я чувствовалъ на своей спин могучія крылья, и мн казалось, что стоитъ только мн взмахнуть ими, чтобы полетть ввысь… И взмахнулъ — разъ, другой, третій… Ни съ мста… Съ новой силой сталъ я работать крыльями. Ничего, кром утомленія… Что же это значитъ? Оглядываюсь кругомъ. присматриваюсь, изучаю и вдругъ постигъ: да вдь я въ безвоздушномъ пространств, - понимаете? Этого я не принялъ во вниманіе.

— Что это значитъ, едоръ Власьевичъ? — по прежнему осторожно спросилъ Левъ Александровичъ.

— А это значитъ вотъ что. Положимъ, у васъ въ голов каждый часъ рождаются геніальныя мысли. Осуществить ихъ и Россія вдругъ поднимется на недосягаемую высоту. Да, рождаются геніальныя мысли — полезныя, важныя, плодотворныя. Вы ихъ обрабатываете, придаете имъ прекрасную форму, длаете ихъ извстными, имете успхъ, вамъ рукоплешутъ… Ахъ, какъ онъ уменъ! Но и только. Дальше ни шагу. Геніальныя мысли ваши складываются другъ на дружку и лежатъ, и будутъ лежать десятки и сотни лтъ, вка…

— Почему?

— А вотъ почему: оказывается, что въ безвоздушномъ пространств, гд вы живете и дйствуете, совсмъ никого не интересуетъ, поднимется ли Россія на высоту или нтъ. До нея, до матушки, никому нтъ дла. И выходитъ такъ, что да, все это было — и геніально и полезно, ну для Германіи, для Австріи, для Франціи, для любой страны, но не для насъ, ибо мы вн всякой страны, мы въ безвоздушномъ пространств. Слушайте, милый Левъ Александровичъ, я знаю васъ за мага и волшебника… Вы въ свое время всколыхнули такое стоячее болото, какъ прежняго времени пароходное общество. Вы создали новый городъ, благополучію котораго завидуютъ многіе города… И я смотрю на васъ какъ на животворящую силу, которая должна, понимаете ли, впустить воздухъ въ безвоздушное пространство. Вотъ на что моя надежда. Поймите. Тогда можно будетъ работать крыльями и летть къ верху.

Съ тревожнымъ чувствомъ прислушивался Левъ Александровичъ къ рчамъ своего новаго патрона и длалъ безошибочный выводъ, что передъ нимъ человкъ, разбитый по всмъ пунктамъ.

Какъ это все произошло и въ чемъ именно онъ потерплъ крушеніе, для него было далеко еще не ясно, но было очевидно, что въ немъ говоритъ уже отчаяніе.

Зналъ онъ только, что эти откровенныя рчи Ножанскаго объясняются чрезмрно выпитымъ виномъ и что завтра онъ, пожалуй, такихъ рчей не поведетъ, а потому ему хотлось услышать отъ него сегодня какъ можно больше.

И это было далеко не простое любопытство. Завтра, быть можетъ, ему самому предстоитъ войти подъ этотъ стеклянный колпакъ, подъ которымъ было «безвоздушное пространство».

Ни поученій, ни совтовъ отъ Ножанскаго онъ не ждалъ и, если бы и были совты, онъ ими не воспользовался бы, потому что считалъ ихъ себ не подходящими. Онъ видлъ, что Ножанскій можетъ дать совты только упадочнаго характера, разумется, если будетъ искрененъ и не станетъ на ходули.

Но онъ хотлъ знать, какъ можно больше, чтобы самому создать для себя наиболе врный ходъ.

Между тмъ Ножанскій, хотя уже больше и не пилъ вина, но нкоторое время еще разгорячался, и рчь его отъ этого становилась все мене и мене интересной. Онъ не былъ пьянъ, держался ровно, но въ глазахъ его стоялъ туманъ.

Отъ важнаго онъ сталъ уклоняться къ случайнымъ пустякамъ и, наконецъ, совсмъ замолкъ и задумался.

Онъ помолчалъ минуты дв, потомъ встрепенулся, взялъ бутылку съ виномъ, но не налилъ въ стаканъ, а отставилъ ее на дальній край стола.

— Однако, это глупо, — сказалъ онъ и протеръ глаза, какъ бы проснувшись. — Я чуточку охмллъ и, кажется, наговорилъ вамъ страстей… А?