— Это вы. Это вы. Это вы.

На пару сантиметров выше ягодиц, третий и четвертый позвонки, боль почти невыносимая. Он осторожно пошевелил ногами в воздухе, всего раз, когда все было тихо, а боль немного отпустила.

Он не ощущал запаха мочи и экскрементов. В первые часы — может быть, но не теперь, не сейчас. Больше не ощущал.

В тот первый вечер, ночь и утро он не закрывал глаз, высматривая невидимое — кричащие голоса, бегущие ноги… Теперь он закрыл глаза и не открывал. В таком тяжелом мраке все равно ничего не увидеть.

Он лежал на алюминиевых пластинах, из которых состояла длинная круглая труба. По ощущениям — сантиметров шестьдесят в диаметре. Как раз хватало места плечам, а если вытянуть руку, то можно коснуться верхней части трубы.

Живот распирало изнутри, и он позволил тонкой струйке стечь по ногам. Стало полегче, не так беспокойно. В последний раз он пил воду утром перед самым захватом заложников. Дальше была только моча, которую ему удавалось собрать и отправить в рот, пара пригоршней за сто часов.

Он знал, что человек может продержаться без воды неделю, но жажда была бешеным гостем, губы, десны и глотка сжимались от сухости. Он терпел жажду, как терпел голод и боль в измученных неподвижностью суставах, как терпел темноту, в которую перестал всматриваться, когда стихли крики и топот бегущих ног. Но жара… жара пару раз чуть не заставила его подумать о том, чтобы сдаться. Электричество отключили из-за пожара, вентиляция больше не приносила свежего воздуха, и температура в закрытой трубе поднялась. Из-за жары он был как в лихорадке, последние несколько часов он ухитрялся фокусировать взгляд всего на пару минут, но теперь и этого не мог. Он больше не выдержит.

Надо было вылезти еще вчера.

Именно столько он и собирался пролежать в трубе: трое суток, пока не пойдет на убыль адреналин, заставляющий быть начеку.

Но вчера во второй половине дня кто-то открыл дверь и стал разгуливать по техническому этажу. Он лежал неподвижно, слушая шаги и дыхание охранника, или электрика, или водопроводчика в каком-нибудь полуметре под собой. Помещение, где проходят электрические провода и водопроводные трубы тюрьмы, посещают всего раз в неделю. Он знал это, но решил для надежности выждать еще двадцать четыре часа.

Он поднес к лицу левую руку, посмотрел на часы, когда-то принадлежавшие пожилому инспектору.

Девятнадцать сорок пять. Через час заключенных запрут по камерам.

Час с четвертью — до смены персонала, дневных надзирателей сменят ночные.

Пора.

Он убедился, что ножницы так и лежат в кармане штанов. Те самые, что стояли в подставке на столе в кабинете при мастерской. Этими же ножницами он в первые сутки остриг свои длинные волосы. Движения рук и ног ограничивала труба, но у него было полно времени, к тому же он с облегчением отвлекся от людского гвалта внизу, когда искали части тел. Теперь он извернулся, с трудом достал ножницы из кармана и сильно бил острием по трубе, пока пальцы не нащупали дыру. Потом лезвиями разодрал мягкий металл. Ногами уперся в металл, на котором лежал, выгнулся назад и, оказавшись над дырой, обеими руками ухватился за ее острые края. Из пальцев полилась кровь, когда края наконец разошлись в стороны; он выпал из трубы и рухнул на каменный пол технического этажа.

Он насчитал на стенах пятьдесят семь красных, желтых и зеленых лампочек, при помощи которых следили за водой и электричеством, пересчитал их еще раз.

Ни шагов, ни голосов.

Он был уверен — никто не заметил, как тело упало на пол в помещении, дверь которого вела прямиком в подземный коридор, соединяющий технический этаж с корпусом «G». Он ухватился за раковину, встал, кружилась голова, но сидевшая внутри слабость вскоре исчезла, и он снова мог доверять своему телу.

Пит вгляделся в тревожную темноту.

На стеллаже под предохранителями висел карманный фонарик; Пит решил не зажигать лампу, а взять фонарик — это позволит глазам постепенно привыкнуть к свету. Когда тьма сменилась светом, глаза заболели больше, чем Пит ожидал; он даже вскрикнул, когда на него сверкнуло из зеркала над раковиной.

Он закрыл глаза и подождал.

Зеркало больше не било по глазам.

В зеркале он увидел голову, волосы на которой висели клоками. Пит подобрал с пола ножницы и принялся ровнять волосы, пока на голове не остался ежик в несколько миллиметров длиной. Бритва, лежавшая в ящике того же письменного стола, своевременно перекочевала в карман штанов. Пит смочил лицо и стал, сантиметр за сантиметром, соскребать бороду, которую начал отращивать сразу после с заседания в Русенбаде, где было принято решение о внедрении его за высокие стены Аспсосской тюрьмы.

Он снова вгляделся в зеркало.

Четыре дня назад у него были длинные светлые волосы и трехнедельная борода.

Теперь он был коротко стрижен и чисто выбрит.

Другое лицо.

Не закрывая воду, он разделся догола и сунул замусоленный кусок мыла, лежавший на раковине, под капли, которые не были мочой. Вымылся и подождал, пока тело высохнет в жарком помещении. Вернулся к трубе, к острому косому разрезу в металле, пошарил там и вытащил узел одежды, бывшей несколько дней назад на тюремном инспекторе по фамилии Якобсон, а потом какое-то время служившей подушкой, защищая шею, благодаря чему не впитала в себя мочу и экскременты.