Солнце заливало улицы поселка ослепительно яркими, раскаленными лучами, но пыли на дороге нигде не было. Видимо, поверхностный слой почвы был специально пропитан связующим раствором. Пластмассового покрытия нигде не было видно, и это тоже усиливало впечатление древности окружающей обстановки. На улицах поселка царило безлюдье и тишина. Только в садах беззаботно и весело щебетали птицы, словно соревнуясь в сладкозвучии.

— Вот здесь! — сказала Ганга и положила руку мне на плечо. — Останови, пожалуйста. Здесь я живу.

Я вырулил к одноэтажному коттеджу, выкрашенному, в отличие от других, в нежный золотистый цвет. Живая изгородь из аккуратно подстриженных акаций отделяла дом и небольшой сад перед ним от дороги. За ветвями яблонь проглядывали настежь распахнутые окна. Ганга соскочила на песок и приглашающее улыбнулась.

— Пойдемте в дом? Будите моими гостями.

Я взглянул на Тосико.

— Спасибо. Пожалуй, мы лучше подождем тебя здесь.

Ганга внимательно посмотрела на меня, склонила на бок голову, сверкая глазами.

— Хорошо. Я быстро!

Она улыбнулась напоследок и побежала по дорожке к дому. Когда она исчезла из виду, я повернулся к Тосико.

— Послушай, Вэй! Что ты хочешь доказать мне?

Тосико, казалось, не расслышала моих слов. Она задумчиво гладила мягкую внутреннюю обшивку дверцы магнитора, внимательно следя за своими движениями.

— Ну, хорошо! — воскликнул я, хватаясь за штурвал управления и с силой сжимая его. — Положим, тебя раздражает мое присутствие? Это я могу понять! Но причем здесь Ганга?

— О чем ты? — совершенно спокойно спросила Тосико, искоса взглянув на меня. В глазах ее сквозила ленивая истома.

— А ты как будто не понимаешь?! — скривился я в едкой усмешке. — Ты же специально давишь на нее своей холодной вежливостью!

— Ты так считаешь? — Тосико изобразила на лице удивление. — Не замечала, — равнодушно пожала она плечами и снова отвернулась, разглядывая сияющий горизонт.

— Сколько мы работаем вместе, я все пытаюсь понять тебя, и не могу! — медленно проговорил я. — Что ты за человек? Чего ты хочешь в жизни?

— А что здесь понимать? — со сдержанным раздражением спросила Тосико, резко поворачиваясь ко мне. — Все дело в том, как стараться понять!

— Да? И как же?

— По-человечески, Максим! По-человечески!

— По-твоему выходит, что я не могу относиться к тебе по-человечески? Так что ли?

Я выдержал ее темный, казавшийся непроницаемым, взгляд, в котором уже не было прежней рассеянной лености.

— Да, — твердо сказала она. — Сейчас ты весь поглощен самолюбованием. Тебя больше беспокоит то, как ты выглядишь в роли нашего руководителя, нежели судьба окружающих тебя людей.

— Ну, знаешь!

Ее слова больно задели меня. Резким толчком я открыл дверцу магнитора и порывисто сошел на песок. Некоторое время стоял спиной к машине. Внутри у меня все кипело. Я никак не ожидал от нее подобных обвинений. Это больше не было похоже на шутку. Я быстро повернулся. От волнения движения мои стали резкими и отрывистыми.

— Ты хотя бы выбирай слова для своих «душевных откровений»! — опершись руками о капот магнитора, я склонился вперед, глядя на Тосико сквозь ветровое стекло. Вид у меня в эту минуту был, наверное, не из лучших.

— Извини… — тихо сказала она, следя за мной. — Возможно, я немного погорячилась… но я сказала то, что думала! Лучше горькая, правда…

— Конечно! Конечно, правда, в глаза — это всегда хорошо! Так нас всех учили с детства. Но кто решает, что правда, а что ложь? Ты? Остин? Тайсон? Лам Хонг?.. А может быть Влад Стив?! Или же все сразу?

Тосико опустила глаза, нервно теребя пояс комбинезона.

— Судить со стороны всегда легче! А ты попробуй влезть в мою шкуру, и я посмотрю тогда, о чем ты запоешь. Скажите, пожалуйста, какая святость!

— Ты не понял меня, — морщась, словно от боли, произнесла Тосико. — Вовсе не об этом я хотела сказать, и не на девочку эту я сержусь, и уж, конечно же, не ревную ее к тебе! Но, Максим, откуда в тебе это?

— Что? — язвительно переспросил я.

— Я не знаю, как это назвать словами… — замялась Тосико. — Иногда ты становишься таким… таким… Из-за этого я просто ненавижу тебя!

— Вот уж спасибо тебе!

Раздражение и обида нарастали во мне с каждой минутой. Голос у меня дрожал от волнения.