Долго молча стоял Иван Данилович перед сыном и дочерью, сжимая пальцами ненужный, даже больше того — оттягивающий руку ремень. И не злость, а обида постепенно заполнила все его грузное тело от ступней ног до кончиков усов, И не ругаться уже ему хотелось, а зареветь — вот так же, как хлюпала и сморкалась в сторонке его жена. Нет горше той обиды, когда не знает еще человек, на кого и за что ему обижаться. А обидеться на самого себя кажется нелепым. Все-таки уважаемый человек… Пока! Будь ты неладно, заноза-слово!

— Как же это ты, Клаша, с отцом своим так поступаешь, а?.. Может быть, и жить-то ему, старому, осталось… какой-нибудь пяток годков!

Ишь ты, как заговорил Иван Данилович! Несчастным оказался. Прямо сирота с ремнем в руке. Пяток годков ему протянуть бы. Черта с два — и все двадцать протянет!

Но так мог бы рассуждать человек со стороны, а ведь Клавдия Ивану Даниловичу — дочь, и дочь, любящая своего отца.

— Знаешь ведь ты, Клаша, что с Торопчиным у нас нелады. Ну, а кто прав — время покажет, а люди укажут… Да, может быть, через полгода, через год я первый ему поклонюсь. А сейчас… Неужели тебе не жалко отца, Клавдия?

Вот они — доходчивые слова. Ну, конечно, разве может Клавдия остаться равнодушной, видя, что ее отец искренне и не на шутку расстроился? А тут еще мать заголосила так, как будто понесли Ивана Даниловича из его дома ногами вперед.

— Папаша, — заговорила после длительного молчания Клавдия. Поднялась и приблизилась к отцу. — Если я и уйду к Ивану Григорьевичу… — довольно твердо произнесла эти слова Клавдия. — А без него жизни для меня нет! — и еще того тверже прозвучал голос девушки. Размякший было папаша вновь насторожился, но сразу же несколько успокоился, услышав конец обращения: — Только без вашего и мамашиного согласия я этого делать не собираюсь. Да и Иван Григорьевич на такой поступок не пойдет!

«Ага, испугался, видно», — мелькнула в голове попаши ершистая мыслишка, но на словах она прозвучала так:

— Надо думать.

— Вот почему и прошу я вас, папаша, отпустить меня до осени в Тамбов.

— Чего ты там не видала? — Иван Данилович подозрительно уставился на дочь. Уж не кроется ли тут опять какой-нибудь подвох?

— В райкоме комсомола получены три путевки на курсы животноводческие, при областном отделе сельского хозяйства. И Дуся Самсонова обещала одну выхлопотать. — Клавдия улыбнулась. — «Я, говорит, для тебя, Клаша, эту путевку зубами вырву».

— Ох, и Дуська! — Николай тоже улыбнулся во весь свой белозубый рот и мечтательно запустил в чуб пятерню.

— Угу, — Иван Данилович глубокомысленно задумался. Потом обратился к жене. — Как, мать?

— Решай сам, Иван Данилович. Ты ведь хозяин в доме… — всхлипнув, отозвалась Прасковья Ивановна.

Прошли весенние дожди. Теплые, обильные, животворные. Наступила не знойная еще, но уже теплая погода. Солнце лишь ненадолго укрывалось от глаз людей и день ото дня появлялось над горизонтом все более лучистое. Небо щедро насыщало землю богатырской силой тепла и влаги.

А земля, увлажненная и распаренная, ласковая и могучая русская земля, как бы очнувшись от тяжелого забытья, решила вознаградить людей, облагородивших и украсивших своим трудом ее необъятные просторы.

На диво согласные поднялись хлеба. Яркой, пахучей листвой оделись кусты и деревья. Зазеленели и разукрасились первыми, особенно благоуханными, цветами луга и лесные поляны. Огласились птичьим разноголосьем сады и рощи.

— Ну, набрала землица силу. Будет нынче из годов год! — уверенно сказал Торопчину сторож при мельнице, кроме того «промышлявший удами рыбу», старик Афанасий Иванович Луковцев, прозванный неизвестно почему Афоней-дурачком. Прожил, правда, Афоня всю свою жизнь одиноким, нелюдимым, неприветливым. Но разве это дурость?

— Да. Вот скоро еще пустим гидростанцию. И тебе, Афанасий Иванович, в сторожку свет проведем, — Иван Григорьевич, скручивавший рулетку, окинул любовным взглядом работы, развернувшиеся на старой, заброшенной в годы войны плотине.

Рядом с обветшалым, перекосившимся, почерневшим от времени и сырости коробом мельницы, поставленной еще при царе, высился сочившийся янтарными смоляными каплями новый сруб гидростанции. Весь мельничный двор был загроможден бревнами, штабелями теса, грудами пахучей щепы, ворохами хвороста и ржаной соломы. Над тихими, заросшими камышом и кувшинками крохотными озерками и заводями спущенного пруда разносились голоса людей, пронзительный посвист куликов.

Стучали топоры, визжали продольные пилы, садко ухала, загоняя в землю сваи, десятипудовая «баба». Плотники заканчивали рубку турбинной камеры, обшивку лотка. Подходили к завершению земляные работы и на самой плотине.

— Теперь пойдет. Уж раз Федор Бубенцов занялся — этот своего не упустит. И откуда берутся такие настойчивые люди? — Луковцев говорил, не глядя на Торопчина, как бы сам с собой. Иван Григорьевич видел только путаную, совершенно седую, но не поредевшую копну волос над покатыми, костистыми плечами. Афоня плел из тонких и гибких ивовых прутиков «вентерь», хитроумную ловушку для рыбы.