Правда, «мой» Дуся говорила про каждого комсомольца. Но ведь одно и то же слово можно сказать по-разному.

Ну, а в общем не ошиблась Клавдия, придя со своими сокровенными мыслями к секретарю комсомольской организации. И особенно приятно было девушке, что встретила ее не секретарь комсомольской организации Самсонова, а самая настоящая Дуся.

Так они и проговорили целый вечер — Клаша и Дуся. А разошлись чуть не за полночь. И даже обнялись, прощаясь. «Гляди, сродственницами будем», — подумала при этом каждая, из девушек.

— По-глупому, Клаша, нам с тобой поступать нельзя, но и счастье свое под ноги отцу не подстилай. Не в плохом упорствуешь!

Надо же было так случиться, что эти слова, сказанные Дусей у калитки, мимоходом услышала Аграфена Присыпкина.

И то, что Клавдия у Торопчина была, от Присыпкиной не укрылось. Ну, просто какой-то вездесущий дух была эта самая Аграфена! Недаром говорили про нее на селе, что «Присыпкину по утрам вместо газеты вывешивать можно».

Да, жестокий удар нанесла самолюбию Ивана Даниловича Шаталова судьба.

Сидел Иван Данилович в своем пузатом каменном домике, за своим столом, в кругу семьи и слушал. Говорила, правда, не дочь, а жена, за его «шаталовскую» честь заступалась. Но какие же слова доносились до слуха Ивана Даниловича! Просто колючим репьем кидалась в голову мужа Прасковья Ивановна.

— От отца-матери укрыть хотела подлость свою! — наседала она на дочь. — Врешь, паскудница, добрые люди всегда глаза откроют!

Жалко, что не слыхала этих слов Аграфена Присыпкина. Наверное, порадовалась бы старушка. Не часто ведь ей «в добрые люди» попадать доводилось.

— И та хороша, тоже сводня! А еще комсомольский секретарь. Если ты на нее в район не напишешь, — вновь подскочила Прасковья Ивановна к Ивану Даниловичу, она так и перекатывалась по горнице от мужа к дочери, как по загону напуганная громом овца, — сама управу найду! Я эту самую Дуську на улице встречу и прямо за космы оттаскаю, при всем честном народе!

Тррык!.. У Николая, затягивавшего стежок, лопнула в руках крепкая просмоленная дратва. Он отшвырнул в сторону обрывок, вытер фартуком руки и сказал Прасковье Ивановне:

— К Дусе Самсоновой, мамаша, рук не тяните. Хуже бы не получилось.

— Ой! — только такой коротенький возглас и вырвался из уст обомлевшей женщины в ответ на сдержанные, упрямые слова Николая. Возможно, что через минуту она оправилась бы и наскочила на сына, но в «разговор» вступил глава семьи. А когда говорил сам Иван Данилович, все домашние умолкали, уж так было заведено в семье у Шаталовых и до сих пор не нарушалось.

Но сегодня Иван Данилович даже говорить не стал, решив, очевидно, что словами такой беде не поможешь. Он молча поднялся из-за стола, снял со стены широкий глянцевитый ремень, предназначенный для правки бритвы, и подошел к дочери.

— Так-то ты поступаешь, мерзавка…

— Иван!.. — взмолилась было Прасковья Ивановна, почувствовав, что муж хочет совершить неверный поступок. Было, правда, такое время, когда вот этим самым ремнем поучал Иван Данилович своих детей уму-разуму, но время это давно прошло. Да и детьми Николая и Клавдию уже не назовешь.

Ну разве посмел бы тот же Николка лет десять назад даже подумать о том, что сделал сейчас?

Николай отложил в сторону хомут, тоже поднялся с низенькой переплетенной ремнями табуреточки и решительно направился к отцу. Сказал вежливо, но настойчиво:

— Ремешок, папаша, повесьте на место. А если вам желательно, давайте побеседуем по-хорошему.

— Что такое? — Трудно сказать, чего больше — гнева или изумления — отразилось на лице Ивана Даниловича. Он долго смотрел на Николая и вдруг обнаружил, что сын выше его чуть не на полголовы. А раньше этого не замечал.

— Если бы Клаша была такая, как бы говорите, я бы за нее не заступился. — Действительно, выше был Николай отца. И даже смотрел на него сверху вниз. — Но мерзавкой мою сестру я никому назвать не позволю! И пальцем тронуть ее не дам!

— Это ты мне говоришь, отцу своему?! — хрипло и прерывисто спросил Иван Данилович. Его лицо потемнело, быстро-быстро помаргивали глаза, судорожно подергивались руки.

— И вам, и матери. Мы с Клавдией — оба комсомольцы. И никто ни в чем нас упрекнуть не может. Очень хочется нам тоже, чтобы и про вас люди говорили… хорошее. О Шаталовых, слава богу, на селе еще худо не отзывались… Пока.

«Пока» — вот это коротенькое слово, добавленное сыном после некоторого раздумья, больше всего и сразило Ивана Даниловича Шаталова. Грозным предостережением прозвучало это словечко. «Что же люди-то болтают, если так говорит даже родной сын?» Иван Данилович далеко не сразу сообразил, что, в сущности, ничего плохого Николай про него не сказал и ни в чем его не упрекнул. Но вот это проклятое «пока». Именно оно вытянуло-таки из-под спуда то, чего не могло не быть у бывшего батрака и старого партийца, — совесть. Очень это хорошее чувство, заложенное почти в каждом человеке. Только у некоторых оно глубоко запрятано и не скоро до него доберешься.