— Э, какое там! Ну степь и степь. Прошел базар, и все затихло, никого не осталось. А базар — в неделю раз. Впрочем, ладно, свет мой, подождем, пуст вот и Мусабай посмотрит.

Однако я в душе одобряю Янги-базар, особенно казахов. Говорю арбакешу:

— Нет-нет-нет! Янги-базар очень хорошее место, я не раз слышал. Там много гор, долин, кумыса сколько хочешь…

— Правильно! — подтверждает Агзам. — Райское место! Я три раза бывал в Янги-базаре, отец возил нас с матерью.

— Помню, помню! — подхватываю я. — Ты одно время долго жил в Янги-базаре.

Разговаривая в таком духе, приезжаем в Дарвишак. На этот раз мы с Агзамом спрыгиваем, не дожидаясь, когда остановится арба. Конь, бедняга, весь мокрый от пота. Я чувствую жалость к нему, поглаживаю морду, треплю шею. Арбакеш спешит выпрячь его из арбы.

Жара стоит нестерпимая. Воздух горит огнем. Кругом голая, выжженная солнцем степь. Только маленькая приземистая мазанка — чайхана, да одно-единственное сухое дерево торчит рядом — и все!

Нас встречает невзрачного вида чайханщик, тощий и вялый. Чайхана еще беднее, чем в Гышт-купрюке. Старая пыльная кошма, выщербленные, испещренные скобками Пиалы, чайники.

— А ну, подавай нам чаю, здорово пить хочется! — говорит арбакеш, устало опускаясь на кошму.

Мы и правда истомились от жажды. Тотчас бежим о Агзамом к колодцу. Старым помятым ведром достаем воду, поочередно пьем большими жадными глотками. Очень помногу пьем, хотя вода здесь солоноватая.

Арбакеш сердится, кричит на чайханщика:

— Пить же хочется, подавай чаю, говорят тебе!

— Сейчас, сейчас. Пусть покипит чуточку, — говорит чайханщик, лениво передвигаясь по чайхане.

На маленьком облысевшем подносе он подает нам две лепешки.

Осанистый, могучего склада старик-казах с белой благообразной бородой, со скучающим видом сидевший в чайхане, неожиданно ударил по струнам домбры. Я встрепенулся, весь превратился в слух — домбру я слышал впервые.

Под аккомпанемент домбры старик, точно жалуясь на невзгоды жизни, неожиданно чистым и звонким голосом затянул песню, протяжную и печальную. Мы все трое молча слушаем игру и песню. Хорошо, с грустью пел старик!

К концу дня, как только спадает жара, мы трогаемся в путь. Вечером у степи есть своя особая прелесть. Приятный живительный ветерок веет. Незаметно одна за другой загораются звезды. Небо — точно огромный купол невиданной красоты!..

Арбакеш тоже повеселел. Не умолкая, напевает что-то тихонько. А где-то далеко-далеко мерцают огни казахских аулов.

— Казахи, они вот так поздно ужинают, — объясняет мне Агзам.

Арбакеш, покачивая головой в такт шагу лошади, поет:

Подхлестнув плеткой коня, арбакеш прикрикнул «Чу!»- и умолк.

— Спойте, дяденька! Спойте еще какую-нибудь песню, — прошу я. — Я очень люблю песни. Погромче спойте.

Арбакеш выпрямляется в седле. Переменив положение, некоторое время едет молча, потом смеется:

— В дальней дороге песня — хороший друг. Вот послушайте, — говорит он и запевает снова:

— …Ну как, проголодались, друзья? — внезапно прервав песню, спрашивает арбакеш.

— Проголодались, дядя, но мы потерпим, — разом отвечаем мы с Агзамом.

— Добро, говорит арбакеш. — Примечаю я, станция близко уже. Хорошего, с острой приправой, плова надо бы отведать нам, да денег нет, племяши, — со смехом продолжает он. — Ладно, попытаемся взять в долг. Добрый, жертвой стать за него, арбакешский плов соорудим. Я мастер по части плова. А вот дома, у детишек, жидкий рисовый суп, постная лапша, похлебка с машем и рисовой сечкой да надоедная, будь она неладна, болтушка из муки. Бедняки мы, конечно. И не худо бы каждый день лакомиться пловом, да откуда денег возьмешь…

Едем мы долго. Небо усыпали звезды. Арбакеш, чтоб подбодрить, обманывает нас: «Вот-вот, уже подъезжаем!», «Вот уже приехали!». Ночь прохладная. Мы поеживаемся от холода. Спать хочется, но на арбе мешки, ящики — где тут уснешь?

До остановки мы добираемся уже в полночь. Все кругом спит, только собаки лают, не умолкая.

В чайхане чуть мерцает огонек. Рядом с самоваром чайханщик сидит, клюет носом. Мы с Агзамом в полутьме опускаемся на солому. Задав корма коню, в чайхану входит арбакеш.