В результате «все товарищи были освобождены и полностью реабилитированы…» Но «…самолюбие Николая Ивановича Ежова было крепко ущемлено». «Ненависть Ежова (к Шолохову. — В. Р.) была настолько велика, что он решил уничтожить, стереть в порошок самого писателя, осмелившегося встать на его пути».

«Конкретно этой «работой» занялись сотрудники областного аппарата НКВД Коган и Щавелев, а также сотрудники районного отделения внутренних дел. Избивая арестованных казаков, угрожая им оружием, добывали показания против Шолохова».

Шолохов тайком пробирается второй раз в Москву.

«В столице он снова добился встречи со Сталиным и имел с ним продолжительную беседу, отнюдь не по вопросам творчества. Просил оградить его и вообще честных людей, коммунистов, от клеветы и преследования».

«И вот заседание Политбюро». (На этот раз заседание Политбюро! — В. Р.).

«Ежов, конечно, допустил грубейшую ошибку, из числа тех, которые не прощал Иосиф Виссарионович. Один раз он уже выступил в защиту Шолохова и его друзей. Выбор Сталина был ясен. А Ежов, ослепленный злобой, опьяненный властью, решил поступить по — своему, выбрал

окольный путь, чтобы расправиться с Шолоховым. Не посчитался с мнением Сталина, вышел из подчинения и, тем самым, вынес себе смертный приговор. Да и вообще пора было убирать Ежова, он слишком много знал, слишком одиозной стала эта фигура. Он сыграл свою роль, хватит».

К началу XVIII съезда партии (это март 1939 года) Ежов был еще членом ЦК. Даже присутствовал на заседании синьорен — конвента (что-то вроде собрания старейшин съезда). На этом заседании старейшин присутствовал и Е. Г. Фельдман, исполнявший тогда обязанности первого секретаря Одесского обкома партии. Он пишет в своих воспоминаниях: «В перерыве съезда в Кремле в одном из залов собрался синьорен — конвент. Перед ним за длинным столом, как на сцене, сидели А. А. Андреев, В. М. Молотов и Г. М. Маленков. В глубине, за их спинами, в углу слева уселся, попыхивая трубкой, Сталин. Андреев сказал, что съезд заканчивается, а потому надо предложить кандидатуры в подлежащий избранию ЦК. В первую очередь в список стали включать членов прежнего ЦК, естественно, кроме тех, кто выбыл. Дошла очередь до Ежова. «Какие мнения будут?» — спросил Андреев. После небольшого молчания кто-то сказал, что Ежов — сталинский нарком, его все знают и его надо оставить. «Возражений нет?» Все молчали. Тогда слово попросил Сталин. Он поднялся, подошел к столу и, все еще попыхивая трубкой, позвал:

— Ежов! Где ты там? А ну, подойди сюда!

Из задних рядов вышел и подошел к столу Ежов.

— Ну! Как ты себе думаешь? — спросил Сталин. — Можешь ты быть членом ЦК?

Ежов побелел и срывающимся голосом ответил, что вся его жизнь отдана партии, Сталину, что он любит Сталина больше своей жизни и не знает за собой ничего, что могло быть причиной такого вопроса.

— Да? — иронически спросил Сталин. — А кто такой был Фриновский? Ты Фриновского знал?

— Да, конечно, знал, — ответил Ежов. — Фриновский был моим заместителем. Он…

Сталин прервал Ежова и начал спрашивать, кто был Шапиро, кем была Рыжова (секретарь Ежова), кто такой Федоров и еще кто-то. (К тому времени все эти люди были уже арестованы).

— Иосиф Виссарионович! Да ведь это я — я сам! Вскрыл их заговор, я пришел к вам и доложил о том…

Сталин не дал ему продолжить.

— Да, да, да! Когда ты почувствовал, что тебя схватили за руку, так ты пришел, поспешил. А что до этого? Заговор составлял? Сталина хотел убить? Руководящие работники НКВД готовили заговор, а ты как будто в стороне! Ты думаешь, я ничего не вижу?! — продолжал Сталин. — А ну-ка вспомни, кого ты такого-то числа посылал к Сталину дежурить? Кого? С револьверами? Зачем возле Сталина револьверы? Зачем? Сталина убить? А если бы я не заметил? А?!

Затем Сталин обвинил Ежова, что он развил слишком кипучую деятельность и арестовал много невиновных, а кого надо скрывал.

— Ну иди! Не знаю, товарищи, можно его оставить членом ЦК? Я сомневаюсь. Конечно, подумайте… Как хотите… Но я сомневаюсь.

Ежова, конечно, единогласно из подготовляемого списка вычеркнули, а он после перерыва в зал не вернулся и не был больше на съезде».

С другими своими сподвижниками, особенно с теми, у кого было «рыльце в пушку», которые причастны были к «необоснованным» репрессиям, наподобие Ежова, Сталин разделывался так же безжалостно.

«Перегибы» и «недогибы» Ежова, озвученные Сталиным на синьорен — конвенте, дали в руки Берии конец нити, который позволил ему размотать весь ежово — ягодовский клубок. В точности по замыслу Сталина.

Вот официальное сообщение из документа, опубликованного в сентябре 1990 года: «…жизни более двадцати тысяч чекистов пали в годы сталинских репрессий». («Правда», 2 сентября 1988 г. и 20 сентября 1990 г. «В Комитете государственной безопасности СССР»).

«О Берии заговорили, что он, мол, восстанавливает справедливость, вскрыл злоупотребления, тайно творившиеся за спиной товарища Сталина. Слово «ежовщина» сделалось синонимом жестокости. А если аресты и продолжались, то теперь уж, безусловно, только оправданные и необходимые».

Пересмотром нескольких десятков дел, таких, как ложно обвиненного физика А. Вайсберга и нескольких работников Московского горкома партии да наказанием омского прокурора и его заместителя за карательный произвол, с подачи средств массовой информации было напущено туману о том, что возмездие за казни настигло чуть ли не всех, кто этим грешил, и впредь, мол, настигнет каждого, кто позволит себе… Народ, естественно, ликовал и возносил до небес гений вождя и его железного наркома Берию.

Так начал обеливать себя перед потомками Иосиф Виссарионович Сталин. Но это было только начало.