— Вот она, любимая травка кроликов. Я ею молодняк подкармливаю. Самых слабеньких!

Маринка недоверчиво посмотрела па него и фыркнула.

— Не верите? — обиделся Федя. — Докажу тогда экспериментально!

Дома Федя взял несколько стебельков тысячелистника и спрятал в кучку пырея. Положил корм кроликам. Тут и в самом деле было па что посмотреть. Кролики встревожились, стали разгребать траву и уплетать стебли тысячелистника. Федя торжествовал!

— А может, и Веприк любит тысячелистник?

Петя к нему, а тот и смотреть не хочет на кроличьи лакомства.

— Что-то ваш поросёнок какой-то слабенький, не заболел ли, — высказал предположение Федя. — Зовите ветеринара, пока не поздно! — и пошёл дальше раздавать советы по селу.

Мы к Веприку, а он грустно так на нас смотрит и кашлять начал. Беда! Не уберегли поросёнка. Что делать? Может, чаем с малиной его напоить? Но как закутать его в одеяло? Визжать начнёт… Послал я Маринку к маме, они обе быстро пришли, а с ними — ветеринар. Осмотрел поросёнка, трубочкой послушал.

— Хрипит, как кузнечный мох. Простудился! Недаром говорят, что плохой поросёнок и в жару мёрзнет. — Посоветовал: — Давайте ему тёплое питьё, кормите как можно больше крапивой. Может, и выздоровеет, — сказал как-то неуверенно.

— Не было у бабы хлопот — купила порося! — прокомментировал всё это вечером папа. — А вы знаете, где растёт хорошая крапива? — поинтересовался.

— Да полно её везде, — успокоила его Маринка. — Гораздо больше, чем тысячелистника.

— А тысячелистник при чём? — не понял папа.

Мы рассказали ему о визите Феди.

— Нельзя, друзья, кроликов тысячелистником кормить, — нахмурился папа. — Это же цепное лекарственное растение. Улучшает пищеварение, лечит катар дыхательных путей. Расскажите об этом Феде…

С утра я пошёл за крапивой. Взял корзинку, острый нож. Нашёл её в овраге. Здесь когда-то глину брали, а теперь в яму всякий мусор сбрасывают. Как не остерегался, а обжёг крапивой руки. Надо было варежки взять!

Дома крапиву нарезал, обдал кипятком (чтобы поросёнок язык не обжёг), полил свежей простоквашей — излюбленным лакомством Веприка, пододвинул к нему корыто — ешь! Веприк посмотрел невесело, закашлялся, как дядя Игнат, который папиросу изо рта не выпускает, а потом лениво, нехотя начал есть. Вскоре, наверное, аппетит у него разыгрался, и Веприк опорожнил корыто. Вечером я тоже накормил его крапивой.

— Вот теперь выздоровеет наш Веприк! — обрадовалась Маринка, возвратившись из пионерского лагеря.

Но утром оказалось, что поросёнок всё ещё кашляет.

— А вы думали за один день его вылечить, — заметила наше удивление мама. — Вот вам варежки, а то ещё долго придётся за крапивой ходить.

…В пионерском лагере я узнал от ребят, что самая лучшая крапива растёт не в овраге, а на берегах (так у нас называют рощицы около пруда, пересекающего пополам село длинной полосой).

В воскресенье отправились с Маринкой туда. В зарослях ивняка, бузины, калины стояла стеной буйно разросшаяся крапива — развесистая, сочная и, наверное, очень жалящая — не только листочки, по и веточки сплошь усеяны красноватыми жалами. Это на них, мы знали из ботаники, сидят на пружинках гарпунчики — ядовитые иголочки. Сломай жало, и гарпунчик сработает — всадит в тело порядочный запас зуда. Потому-то мы и прихватили мамины варежки. Быстро нарезали с полмешка крапивы, а потом побежали на поляну нарвать кроликам травы. Я набрёл на одуванчики. У нас, па горе, одуванчики мелкие, давно отцвели, а здесь свеженькие, длиннолистные, цветут. Рвал я их и думал, что во Франции наверняка знают в них толк, иначе не готовили бы из них салатов. Особенно хорошие одуванчики растут возле высохшей берёзки. Видимо, верхушку её сломало бурей, и ствол уже начал гнить. «Сколько ему стоять!» — я ударил по нему ладонью. И вдруг из-под самой земли неожиданно взлетела стайка чёрно-жёлтых насекомых. «Шершни!» Я их сразу узнал и бросился наутёк. Бегу и чувствую, что они меня догоняют, уже в волосах копошатся. «Пропал!» — мелькнула мысль, потому что хорошо помнил, как в прошлом году шершни искусали одного грибника. Бросился на землю, закрыл голову пиджаком. Давлю рукой насекомых, которые копошатся в волосах. Поздно — острая боль пронизывает затылок. Укусили! Зловеще гудят над головой. Не двигаюсь. Замер. Это, наверное, и спасло от верной смерти. Вскоре жужжание прекратилось, я стянул с головы пиджак и вытащил из волос двух длинных чёрно-жёлтых шершней. Уже мёртвых. Какая дрянь. Впрочем, сам виноват, не надо было тревожить гнездо…

Боль сковала голову, нижняя челюсть отвисла, приходится поддерживать её рукой. В ушах будто вата. Беспрерывно течёт слюна…

— Чего плюёшься? — подошла Маринка. Она была за кустом ивняка и, наверное, но видела моего позора. Молча показываю ей мёртвых шершней и чешу затылок.

— Укусили? — пугается сестра, обследует мою голову и радостно сообщает: — Жал нет!

— Тоже биолог нашёлся, — криво улыбаюсь. — Это только пчёлы оставляют при укусе жала, а осы жалят сколько хотят. У них жало что у бандита нож!

— Что же делать! — охает Маринка. — Если гадюка укусит, яд высасывают. От укусов пчёл сок одуванчиков помогает. Шершни — осы, выходит, их яд похож на пчелиный. Давай, Петя, одуванчик к затылку приложим.

Сестра помяла листочки одуванчиков и на платочке приложила к затылку. И в самом деле полегчало. Посидели мы немного, погрустили, а потом взяли мешки и побрели домой, с трудом передвигая ноги. Набрал я из холодильника в целлофановый мешочек льда, приложил к затылку, лёг и уснул.

Пришлось Маринке одной и Веприка, и кроликов кормить.