Ту потянулся к пшеничному вину. Он верил Иавалу. Ту не знал, что и подумать. А Иавал, немного смущаясь, заговорил: -- Раз уж мы, Ту, как выясняется, все равно умрем. Глядишь, Енох и потоп накаркает... Я тут подумал, пергамент для таких несчастий - вещь ненадежная. Может, мне заказать скульптору Ниру писаницу на твердой скальной породе? Зубилом, понятно, много не выбьешь. Но я подготовлю лучшее. Может, историю о том, как ангелы прельстились красотой дочерей человеческих, спустились на землю и познали их. Мне самому нравится эта история. Может, когда-нибудь, когда воды потопа схлынут, искатели руд обнаружат ее. Я думаю, у меня хватит скота, чтобы расплатиться и с тобой, и со скульптором. Как ты на это смотришь, Ту?

 - Что?
– очнулся Тувалкаин. Улыбка получилась вчерашней.

 63. На прощание братья облобызались.

 - Слуга, отправляйся на пастбище, - приказал Иавал, когда Тувалкаин оседлал коня.
– Отбери лучших овец для горожан!

 - Слушаюсь и повинуюсь, - отвечал слуга.
– Доброе дело!
– И отправился выполнять приказание.

 Ту, глядя на брата, приложил руку к сердцу.

 Когда кони мелким и торжественным скоком унесли пьяный отряд Тувалкаина, Иавал громко свистнул слуге. Тот повернулся и, ворчливо ругаясь, побрел к господину.

 - Я передумал, слуга! Я не поеду в город и не дам этим убийцам ни одной овцы.

 - И то верно, господин! И так вылакали все ячменное вино. Нам бы самим надолго хватило. Овец им еще отдавай!

 - Нет, овец, пожалуй, надо отдать!

 - И то верно, господин, что же не отдать, коли просят?

 64. По возвращении Тувалкаин вызвал урода Ира.

 - Я освободил Мафусаила.

 - Под согласие Еноха служить у заброшенной штольни?

 - Да.

 - Изумительная уловка, - польстил урод.

 - Пойдешь в дом Еноха. Мне нужно, чтобы кто-то из сифитов присутствовал на празднике у заброшенной штольни... Ир.

 Урод должен был оценить, что его назвали по имени. Он изобразил готовность служить, косо задрав легкую петушиную голову.

 - Скажешь, что Енох попросил их присутствовать тайно.

 - Тайно? А за что он уговорил меня?

 Тувалкаин коротко засмеялся.

 - Скажешь, что он подарил тебе минерал, не дающий металлической проказы.
– Тувалкаин вынул из пояса самородок с перепелиное яйцо и кинул уроду. Тот поймал, нервно и неловко дернув рукой.

 - Но господин? Они могут и не спросить.

 - Он - твой... Сифиты должны видеть, что Енох служит. Чтобы он не сказал им, что не служил, а если скажет, что не служил, то обличит сам себя. И будет еще лучше. Да... и не забудь подбросить в дом Еноха вещи, что ты выкрал в домах сифитов. Все! Что ты стоишь, урод?

 - Господин, разрешите мне посетить Еноха.

 Тувалкаин с удивлением уставился на урода. "Это еще зачем?" - спрашивали его строгие изумрудные глаза.

 - Я хочу кое-что спросить про его доброго Бога, - с тихой затаенной злостью сказал урод. Тон его смутил Тувалкаина. Он передернул плечами, делая вид, что поправляет на себе одежду.

 - Что же, сходи.
– Он подвинул стол, открывая проход в стене.

 65. Енох молился, когда заскрежетал засов. Комната осветилась внесенным факелом. Задом наперед зашел Ир.

 - Я пришел к тебе, Енох, чтобы спросить...

 Енох кивнул, привыкая к уродству вошедшего. Тот невозможным движением закрепил факел на стене.

 - Меня зовут Ир.

 - Мой сын Мафусаил рассказывал о тебе.

 - Я пришел спросить тебя о твоем Боге. Правильно ли я понимаю, что Бог сифитов - Бог добрый? И Он над всеми людьми? И над вами, и над каинитами?

 - Наш Бог сотворил небо и землю. Он добр и всемогущ! И Он над всеми людьми.

 - И мы все сотворены по образу Его и подобию?..
– Урод усмехнулся.
– - Получается, что Он и меня сотворил! За что же Он меня с самого рождения, - с запинками проговорил Ир.
– Я хочу спросить, за что же Он меня, когда...
– В визгливом голосе Ира прозвучала зажатая слеза.
– Когда с младенчества болит в груди от горестной жизни?
– Несказанная мука исказила лицо Ира.
– Я с детства - предмет насмешек. Я даже не мог поиграть с детьми, когда сам был ребенком. Даже моя родная мать застонала и потеряла сознание, когда ей показали, что(!) она родила! В каком месте твой Бог добр, Енох? До того горестно было в детской душе, что однажды я вылепил из глины маленькую фигурку своего обидчика и долго подвергал ее унижению. Я долго издевался над глиняной игрушкой, пока мне не стало легче, пока боль от унижения не растаяла. Это было очень давно. Но и сейчас у меня есть куклы людей, которые часто меня унижают. А я унижаю их кукол. Я уже не могу без этого. Это перешло в болезнь. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь застал меня за этим занятием. И не понимаю, почему тебе рассказываю об этом, Енох. Может, ты ответишь мне, за что твой Бог, который над всеми людьми и который добр, изуродовал меня в утробе матери?

 - Ты хочешь быть, как все нормальные люди?

 - А ты как думаешь?
– ужаленно вскрикнул Ир.
– Представь себе, хочу быть, как все нормальные люди! Да! Я хочу, чтобы меня окружали дети, хочу, чтобы у меня была жена. Глядя на меня, трудно в это поверить, Енох?

 - Тогда встань рядом и молись вместе со мной... Господи, - прошептал Енох, подняв лицо к небу, - не по молитвам меня, грешного, но по Твоему человеколюбию. Пусть изменится лицо этого несчастного, а шея свернется со своего места и встанет так, как у других людей.
– Как только Енох сказал так, послышался хруст. Шея Ира изогнулась, и лицо его оказалось на том месте, где у всех людей. Он стоял, держась за стену, и растерянно улыбался. Наконец он повернулся к Еноху и сказал: