Шрифт:
* * *
В стране, где женщин никогда не звали Агнес, Едва ли Агнеса или Агния, зато Бывали опыты, поставлен был диагноз, Хотя никто его не чувствует, никто. В стране, где женщин никогда не звали Агнес, Нет, кто-то пробовал необщие пути, Пролепетать случалось: милая, ты, Ангел! Но ты не Агнес все-таки, прости. Жить там, где женщин, ни одной, не звали Агнес, Да и мужчин не звали Ричард никогда, — Какая пагуба душе, какая наглость, Какая дикость, серость, варварство, беда… * * *
Можно держать пари, что я не возьму гран-при, ни на каком состязаньи, черт меня подери. Можно держать пари, что никакое жюри не кинется мне на шею, черт меня подери. Можно держать пари, что на счет раз-два-три я раздам призы и подарки, облобызаю судей и тихо уйду отовсюду, черт меня подери. * * *
И опять я звоню с трудом, и мурашки бегут по коже. Приезжай, навести мой дом, вот дома у нас непохожи. Судный день не есть суицид, каждый палец тобой исколот. А потом — суета и стыд, а потом — суета и холод. Я устала так раздираться, я хочу уступить тискам, и давай со мной разбираться, разберем меня по кускам. Эти фото и эти строфы поздно складывать и копить. Ощущение катастрофы, не желающей отступить. Я пишу теперь клочковато, мало магии и волшебства, и страница мне узковата, И синица едва жива. И сынишке со мною скучно, к няньке просится все равно. Приезжай, посидим на кухне. Есть израильское вино. Не такая уж я сластена, не такая уж Суламифь. Я смотрю на тебя смятенно, руки за голову заломив. Хочешь, рядом садись, побалуй, расскажи про твою страну, ничего мне не надо усталой, спой мне песенку — я усну. * * *
Ну что ты все сидишь, ну что ты все молчишь, Где ты витаешь? Сидишь уже века, уставясь в облака, И их считаешь. Но ты же не бумажный змей И даже не воздушный шар, да и не птица. А все — лететь, летать, а нет чтобы узнать, Как возвратиться… Ты знаешь, на Земле в огне или в золе — Но всяк на месте. Да, ты взлетишь, взлетишь, туда, куда глядишь, — Лет через двести! Ведь ты лее не бумажный змей И даже не воздушный шар, да и не птица. А все — лететь, летать, а нет чтобы узнать, Как возвратиться! Ты стал похож на тень. Уже который день — Все без улыбки. И для тебя цветы растут из черноты Твоей ошибки. Но ты же не бумажный змей И даже не воздушный шар, да и не птица. А все — лететь, летать, а нет чтобы узнать, Как возвратиться. Ты не отводишь взгляд, а я не в лад, не в склад Твержу серьезно: Чем тут сидеть в клети, снимайся и лети, Пока не поздно. Пока тебя не обошли шары и змеи всей Земли, Смеясь недобро… Пока лицо не обожгли ветра и бури всей Земли И целы ребра… Хотя ты не бумажный змей, Хотя ты не воздушный шар, да и не птица, Но не молчи и не сиди! А собирайся и лети, чтоб возвратиться. Чтоб возвратиться! * * *
Мой самый трогательный стих Во мне самой еще не стих. Так пусть летит, твои сухие тронет губы! Во мне любые пустяки Переплавляются в стихи — Прозрачно-горькие, как сок грейпфрута Кубы. Но ты, я знаю, не таков. И ты не любишь пустяков. А я сутулая, усталая улитка… И ты смеешься надо мной — В глаза, а также за спиной, И на груди моей горит твоя улыбка. Но самый трогательный стих Во мне самой почти затих. А ведь звучал, а ведь дрожал и не сдавался! Хотя душа удивлена, Хотя душа утомлена — Но все ж цела! А вот и стих образовался. * * *
Посмотри на меня, посмотри — нет печальнее повести. Я давно замолчала, совсем не шучу и не ерничаю. Я вообще отъезжаю: в уральском, донецком, мои самоцветы, саратовском поезде, Вот блокноты и книги, я ем бутерброд и чаевничаю… Посмотри на меня, посмотри — нет отчаянней зрелища С этим сложным и ложным, румяным и пафосным мужеством. Огляди на Казанском иль Курском вокзале московские пряные прелести: Эту пьянь, этот смрад, этот стыд огляди с подобающим ужасом. А теперь посмотри на меня: я гибка, как лазутчица. Краснобайство мое позади, я молчу, как разведчица. Разветвляется жизнь, ничего же уже не получится, И никто мне на дальнем перроне не светит, не светится. Посмотри на меня, посмотри, я, конечно, не сдобная. И я не депутат, не красотка, не лыжница, что возвращается с полюса… Я сварливая-скучная-грустная и неудобная Если я не горю как свеча там в окошке летящего поезда. * * *
Если б знать! Если б молено заранее знать! Как-то выведать, вызнать и — Голову тихо склонить. Ведь придется не только ласкать, целовать, обнимать, А еще и своею рукою без всякой пощады казнить. Если б знать! Если б только начать узнавать, Что, едва затвердивши уроки: Не умничать, не капризничать, Не попрекать, — Надо будет учиться с ног человека сбивать И, не глядя, одним движением человеку Грудь рассекать. Если б знать! Если б знать наперед, как все Складывается, — Помогли бы и те, и другие, Сама бы была начеку. Надо было мне с юности-младости учиться пойти хирургии, А не никчемному, сладостному французскому языку! * * *
Я живу как живу. Я пою как поется. Может быть, и могла б жить еще как-нибудь… У меня твоего Ничего не остается — Ни на руку надеть, ни повесить на грудь. Ты живешь как живешь: Ты поешь как поется. Может быть, ты бы мог жить еще как-нибудь… У тебя моего Ничего не остается — Ни на руку кольца, ни цепочки на грудь. А пора бы понять, Время, время научиться: Из всего выйдет толк, от всего будет прок. Что теперь как песок Между пальцев просочится, То еще — погоди! — соберется между строк.