Ротмистр Бетц, натягивая сапоги, уже с утра раскричался:

— Сидел ли мир что-нибудь подобное? Не война, а дерьмо!

Шум леса поглотил взрывы ярости сумасшедшего пивовара, и эхо возвратило лишь последнее слово — дерьмо.

Бетц запустил сапогом в своего денщика. Ночью полевые мыши, эти бесхвостые, похожие на хомяков желтые лемминги, пищали и возились под спальным мешком ротмистра. Ночью? Даже ночи здесь нет! В этом проклятом краю, неподалеку от полюса, не было и намека на настоящую баварскую ночь.

Бетц пошел в кузницу, прикрикнул там на людей:

— Давайте, давайте, начинайте работу! Мне нужна кровать, железная, с пружинами, чтобы на ней можно было спать!

Из кузницы Бетц отправился в сарай с вьючными лошадьми. Там перед входом сидел Роллинг и варил на костре щуку.

— Эй вы, лодыри! — закричал Бетц еще издалека.

Роллинг медленно приподнялся, дважды сплюнул в песок и, ничуть не испугавшись, принял позу мало-мальски приличную.

— Ополоумел, собачин сын! Развел огонь у самой конюшни!

Роллинг стоял молча и смотрел на щуку, которая по вине пивовара теперь разварится.

— Откуда ты родом, задира?

Роллинг подтянул правую ногу, но не так лихо, чтобы стукнуть каблуками, и устало сказал:

— С Рейна.

— Так я и думал, ленивая шкура, что ты родом из этой французской местности, где говорят «карнавал», потому что «фашинг» [24] звучит для них слишком по-немецки. Шапку долой, ты, мазурик!

Роллинг снял шапку. Его голый череп заблестел на утреннем солнце.

Унтер-офицер Ледер, начальник отряда вьючных лошадей, высунул голову из конюшни. Бетц поманил его своими увесистыми кулаками пивовара.

— А ну-ка, живо, заставь этого рейнского лентяя работать!

Унтер-офицер Ледер тотчас же принялся за дело. Он погнал Роллинга к ручью. Ловец щук должен был набрать там воды в спою шапку и принести ее к костру. Роллинг неторопливо бегал взад-вперед, выливал в огонь остаток воды, задержавшийся в шапке, и снова бежал к ручью. Вода из шапки Роллинга шипела на огне, но не погасила его.

Ротмистр зашел в конюшню, опрокинул снарядный ящик, полный лошадиного навоза, и закричал: «Прусские свиньи!» Потом Бетц остановился у стойла своей верховой лошади, которую из Германии через Париж приволокли сюда. Он снял с крюка хлыст, постучал им по голенищу своих кавалерийских сапог и крикнул:

— Когда попадем на войну, я вам покажу, где раки зимуют!

Он протер пенсне и узнал Станислауса, чистившего скребницей свою маленькую рыжую лошадку.

— Уж не тот ли это бродяга, предсказатель?

— Кавалерист Бюднер чистит лошадей!

— Что ты говоришь, оракул, вшивый ублюдок? Продолжаешь бездельничать, черт! Здесь, у эскимосов?

Станислаус усмехнулся, промолчал. Пивовар Бетц наклонился вперед, чтобы получше разглядеть эту лошадиную вошь, Станислауса, в темном проходе конюшни.

— Значит, оракул молчит? В таком случае он годен для службы в штабе полка.

Верховую лошадь вывели из конюшни. Уходя, ротмистр взял из кормушки пригоршню овса и начал рассматривать его, как дома рассматривал ячмень для пива.

Кобыла фыркала. Дым от раздутого Роллингом огня проник ей в ноздри. Когда ротмистр-пивовар сидел уже в седле, прибежал со своей промокшей шапкой Роллинг. Тлеющие угли зашипели, кобыла испугалась и понесла седока вниз по лагерной дороге, прежде чем Бетц успел схватить поводья. Унтер-офицер Ледер раскрыл было рот, но тут же помчался вдогонку, потому что лошадь и пивовар доскакали до поворота.

— Каждый делает, что может, — сказал Роллинг и пробурчал:

— Я не останусь тут! — Затем он помочился в огонь и окончательно затушил его.

Кобыла сбросила ротмистра. Через полчаса он орал в канцелярии эскадрона:

— Необходимо устроить учебный плац. Люди отбились от рук.

Ротный вахмистр Цаудерер съежился, как воробей перед кружащей совой. Пивовару Бетцу требовался учебный плац такой величины, как аэродром там, на родине в Фюрстенфельдбруке.

Вот он край, где солнце не заходит. До обеда оно всходило, а после обеда спускалось поближе к земле, но едва достигнув кромки леса, сотканной из макушек деревьев, оно останавливалось и скатывалось в сторону по зубчатой линии леса до того места, где завтра оно снова начнет карабкаться в высокое бледно-голубое небо.