Он уже рассчитался с официантом и оркестром и собирался уходить, когда увидел перед собой молодого улыбающегося незнакомца с листом нотной бумаги, на котором был нарисован его портрет во время исполнения песни.

— На память, — почти без акцента услужливо произнес незнакомец и добавил: — от Франца.

Присев к столу, он быстрыми уверенными штрихами закончил рисунок и, передавая лейтенанту свой дар, подкупающе предложил:

— Давайте выпьем… за искусство!

Тотчас же заказал коньяк и расплатился.

В затуманенной памяти лейтенанта сохранились весьма скудные воспоминания о Зарницком. Он припоминал, что Франц называл себя чехом, говорил ему, что окончил Пражскую Академию Художеств, что в Вене существует на средства от продажи картин.

Проснулся лейтенант в чужой квартире. Под боком лежала девушка.

Но зато с этого момента память лейтенанта оказалась настолько острой, что он запомнил все, что еще с ним произошло.

«Заметив, что я проснулся, — писал далее лейтенант, австрийка заговорила:

— Мы любить, хочешь, хочешь?

Быстро одевшись, я направился к выходу, но в соседней комнате столкнулся с Францем. Он рисовал. Обернувшись ко мне, спросил, как отдыхалось, и, прощаясь, твердо сказал:

— Заходи без всякого стеснения и не считай себя должником. Мы коллеги и обязаны понимать друг друга. Тем более, что выпить и переспать с девушкой у меня так же легко, как в Париже.

Он щелкнул пальцами над головой и крепко пожал мне руку».

К материалам дела был приобщен и пакет с портретом лейтенанта, подаренным ему новоявленным художником. В нижнем левом углу жирным шрифтом были выведены три буквы: «Фр. 3.» — Франц Зарницкий.

Далее шло несколько стереотипных заявлений жителей офицерского городка, в которых сообщалось о том, что их квартиры неоднократно посещала черноглазая и черноволосая австрийка, предлагавшая купить натюрморты. Но только один из числа всех этих заявителей, пожилой подполковник, утверждал, будто бы в нижнем левом углу картин стояли инициалы «Фр. 3.».

Остальные жители, по, их словам, не рассматривали картин.

К моему дальнейшему огорчению, описанная свидетелями внешность девушки, продававшей картины, совершенно не совпадала с внешним видом австрийки, известной теперь лейтенанту, которую он обрисовал голубоглазой блондинкой.

Последним документом в деле было подшито анонимное письмо. Его автор сообщал, что проживающие в Вене Зарницкий Франц и его натурщица Эльфи шпионят против русских.

Автор высказывал предположение, что Эльфи завлекает офицеров, которые остаются с ней до утра, а Франц тем временем фотографирует их документы.

«Хотя он и дипломированный художник, — заканчивал свое письмо неизвестный, — нарисованные им картины почти не имеют спроса. Рисует он больше для вида, маскируя этим занятием шпионаж».

На этом документы дела заканчивались.

«Да, маловато», — подумал я.

На следующий день я решил лично познакомиться с незадачливым лейтенантом Костровым и пригласил его к себе. Но он настолько растерялся и, видимо, перетрусил, что не мог дать вразумительного ответа даже на такие вопросы, как — назначал ли ему Франц встречу, интересовался ли его службой.

Создавалось впечатление, что лейтенант кое-что выболтал Францу, но что именно, не помнил даже сам и теперь опасался неприятных последствий.

Перелистывая вновь и вновь все материалы дела, я никак не мог понять и объяснить того, почему молодой чех, на глазах у которого советские воины освободили его родину, стал нашим лютым врагом. Было уже поздно, мысль работала вяло, картины смешивались, терялись и не увязывались одна с другой. Взглянув на часы, я решил отправиться спать.

И только утром, проснувшись чуть свет и мысленно вернувшись к своим заботам, я увидел перед собой, как наяву, все то, что безуспешно искал весь вечер.

Восстанавливая в памяти события недавних лет, я видел, как молодой человек с повязкой на лбу, студент Пражской Академии Художеств, по-видимому, избалованный сын состоятельных родителей, которые хотя и говорили еще по-чешски, но мыслили уже по-американски, в холодный февральский вечер, вместо того, чтобы рисовать в своей комфортабельной квартире, маршировал с несколькими сотнями других студентов на Малой Стране — район Праги, — выкрикивая антикоммунистические лозунги.

Он был в рядах «золотой молодежи» Большой Праги, среди парней, которые еще четыре года тому назад воспитывались в фашистском духе.