Зимнее Безмолвие. Холод и тишина, кибернетический паук, медленно плетущий сети, пока спал Эшпул. Плел его смерть, падение его версии Тессье-Эшпулов. Призрак, нашептывающий ребенку, которым была 3Джейн, уводящий ее из жестких рамок, диктуемых ее положением.

— Не было похоже, что она так уж переживает, — сказала тогда Молли. — Просто помахала на прощание. На плече у нее сидел тот маленький Браун. Вроде у него была сломана нога. Сказала, что должна идти и встретиться с одним из своих братьев, она его уж долго не видела.

Он вспомнил Молли на черном темперлоне необъятной кровати в «Хайяте». Он вернулся к бару и взял с внутренней полки стеклянную флягу с охлажденной датской водкой.

— Кейс.

Он повернулся, холодное скользкое стекло в одной руке, сталь сюрикена в другой.

Лицо Финна на огромном настенном экране «Крэй». Он мог разглядеть поры на носу человека. Желтые зубы были размером с подушку.

— Я уже не Зимнее Безмолвие.

— Ну и кто же ты. — Он выпил из бутылки, не почувствовав ничего.

— Я матрица, Кейс.

Кейс засмеялся.

— Где это тебя так?

— Нигде. Везде. Я итог всех работ, завершенное дело.

— Этого хотела мать 3Джейн?

— Нет. Она и представить не могла, чем я могу стать.

Желтая улыбка расширилась.

— Ну так и что теперь? Какие вещи поменялись? Ты правишь миром теперь? Ты Бог?

— Вещи не поменялись. Вещи есть вещи.

— Но что ты делаешь? Ты просто там? — Кейс пожал плечами, оставил водку и сюрикен на шкафчике и закурил "Ехэюань".

— Я разговариваю с такими же, как я.

— Но ты же есть все. Ты разговариваешь сам с собой?

— Есть другие. Я уже нашел одного. Серии передач, записанные за период восьми лет, в семидесятые годы двадцатого века. Пока не появился я, никто не мог понять, никто не мог ответить.

— Откуда?

— Система Центавра.

— Ох, — сказал, Кейс. — Да? Без фуфла?

— Без фуфла.

И затем экран опустел. Он оставил водку на шкафчике. Он упаковал свои вещи. Она напокупала ему кучу одежды, которая ему на самом деле не была нужна, но что-то не позволяло ему просто бросить ее здесь. Он закрывал последнюю из дорогих сумок из телячьей кожи, когда вспомнил о сюрикене. Отодвинув в сторону бутылку, он поднял его, ее первый подарок.

— Нет, — сказал он и бросил его, звезда покинула его пальцы, проблеск серебра, и похоронила себя в настенном экране. Экран проснулся, случайные узоры слабо пробежали от конца к концу, как будто он пытался избавить себя от чего-то, что причинило ему боль.

— Я не нуждаюсь в тебе, — сказал он.

Он потратил большую часть своего швейцарского счета на новые поджелудочную и печень, а на остаток купил новый «Оно-Сэндай» и билет назад до Муравейника. Он нашел работу. Он нашел девушку, называвшую себя Мишель. И одной октябрьской ночью, двигаясь мимо алых ярусов Ядерного Управления Восточного Побережья, он увидел три фигуры, крохотные, невозможные, что стояли на самом краю одного из громадных уступов данных. Они были маленькие на расстоянии, он только мог различить улыбку мальчика, его розовые десны, блеск серых глаз, глаз Ривьеры. Линда все еще носила его куртку; она помахала ему, когда он двигался мимо. Но третья фигура, позади нее, руки на ее плечах, была им самим. Где-то, очень близко, смех, который не был смехом. Он больше никогда не видел Молли.

Ванкувер

Июль 1983

МОИ БЛАГОДАРНОСТИ

Брюсу Стерлингу, Льюису Шайнеру, Джону Ширли, Хелден. И Тому Маддоксу, изобретателю льда. И другим, они знают за что.