– А что значит…

– Подожди, не перебивай. Сейчас объясню. Значит, допустим, не замечен. И не потому не замечен, что ловко скрываешь – рано или поздно все на свет Божий выходит, а с помощью хороших специалистов скорее рано, чем поздно, а потому, что и правда ничего особенного себе не позволяешь. А даже наоборот – ценный специалист и даже патриот. И везде тебе будет зеленый свет – и доктором становись, и профессором, и отдел получай, и по загранкам мотайся, и в академию избирайся, а придет время – на Новодевичьем тебя зароем. И никто даже не намекнет, что в твоей папочке и такие сведения есть, что ты вот любишь с иностранцами по ресторанам ходить, а в юности и в студенческие годы иконками подторговывал, да еще и в преферанс резался на серьезные деньги, и БиБиСи слушал, и самиздатом обменивался, и знакомых у тебя в Израиле полно, и Солженицина кое-кому давал читать, а уж Советскую власть на каждой пьянке со своими дружками и в хвост и в гриву костеришь…

У Игоря перехватило дыхание, поскольку все сказанное Роговым точно соответствовало действительности, а томики ГУЛАГа и сейчас лежали в его сейфе рядом с бутылкой с казенным спиртом, поскольку он обещал дать их на три дня вполне надежному корешку из отдела изотопов. А Рогов продолжал.

– Поскольку не в этих мелочах твоя суть получилась, а в той объективной пользе, что ты стране принес. И пьяная болтовня ваша и даже Солженицын в сейфе (вот тут уж версией случайного совпадения не отделаешься, - обреченно подумал Игорь, - или действительно смотрят плотно, или кто-то из своих стучит без передышки) никакого отрицательного воздействия на ситуацию в целом оказать не могут. И кто же будет твою большую пользу какими-то мелочами перечеркивать – не в сталинское время живем! Но вот, предположим, потянуло тебя куда-то не туда – или коллективное письмо, скажем, в защиту Сахарова решил поддержать, и оно на Запад попало, или из того же Солженицина избранные места стал ксерить и распространять, или в какой демонстрации решил поучаствовать… В общем, сам понимаешь – от интимной болтовни в узком кругу переходишь к публичной активности. А это значит, что можешь начать наносить существенный вред, и он твою пользу вполне может перевесить. Вот тут-то папочка и заговорит! И опомниться не успеешь, как, например, в газете статья – и иконный спекулянт ты, и картежник, и пьяница, и профессиональный антисоветчик, и вообще улицу на красный свет постоянно переходишь и в вендиспансере по три раза в месяц проверяешься. Поскольку весь негатив, что на тебя десять лет копили, выплеснут в один момент. Никто ведь по годам делить не будет – тогда получится, что ты такой же, как все. Каждый ведь по разу в год чего-то там нарушает, распространяет, читает или перепродает. А когда все разом, то впечатление будет, что ты только грязными делами и занимался. И какая тебе вера или поддержка после этого? И кто заступаться захочет? Что и требовалось доказать. Понял теперь? То-то…

Игорь очумело молчал. Рогов усмехался.

– Ладно, не дрожи. Бог даст, обойдется… И давай, о наших разговорах особо не распространяйся. Хоть ничего секретного во все этом нет, любой может сообразить, если подумать будет не лень, но все равно – я тебе так, по-свойски, без передачи. Гуд?

– Гуд-то гуд, но вы, ребята, даете. Самим-то не противно?

– Противно – не противно… Работа…

Так поучительный разговор и закончился. И хотя Игорь ничего в своих привычках и разговорах не изменил, разве что Солженицына в тот раз быстро домой оттащил, посетовав изотопному знакомцу, что его самого подвели и не принесли, но все сказанное Роговым запомнил хорошо. На всякий случай. Иногда даже подумывал, что Рогов этот разговор специально с ним провел. В качестве, так сказать, профилактики. Если действительно так, то Игорь не мог не отдать такой профилактике должного. А с Роговым встречались и беседовали, как раньше, вполне по-приятельски.

Впрочем и сам Рогов постепенно заметно менялся. И не в том даже смысле, что стал завинчивать гайки без зазрения совести. Нет, этого как раз не происходило. То есть, номер свой он, разумеется, отрабатывал и положенного протокола придерживался, но при этом старался, по мере возможности, жизнь людям не затруднять, а облегчать – и разрешения разные без разговора подписывал, хотя соответствующие копии прошений в соответствующие папочки и складировал, и на дружбу с иностранцами не накидывался, и насчет вечно запаздывающих загранпаспортов для сотрудников звонил в любые инстанции без разговоров, и вообще… Так что могло быть (а в других местах вовсю бывало) куда хуже, и все заинтересованные лица считали что им, в целом, очень даже повезло. Менялся он в другом смысле.

Похоже, что, при всей его выучке и дисциплинированности, сама по себе атмосфера режимности в их довольно беззубом и почти даже и не режимном заведении наводила на его олатиноамериканенную душу некую глобальную тоску. И тоску эту он изживал самым что ни на есть традиционным способом. Сначала начали замечать, что от него порой несколько отдает высококачественным коньяком и даже в рабочее время. Потом некоторые пользовавшиеся его симпатией лица, к которым, похоже, относился и Игорь, иногда были допускаемы увидеть приоткрытую дверцу его кабинетного шкафа, где на одной из полок бутылка этого самого коньяка и пребывала и даже в окружении нескольких хрустальных рюмок. На следующей ступени развития своей тоски он даже начал порой предлагать своим посетителям из категории “надежных” присоединиться к нему на рюмочку, а когда люди, как правило, отказывались, ссылаясь на середину рабочего дня и общую занятость, то он не обижался и прикладывался в одиночку. Похоже, однако, что одиночество в процессе такого дела его не устраивало не очень, так что все чаще в кабинете его пребывала вместе с ним одна из секретарш, а то и обе, и глаза у них к концу дня приобретали поволоку совершенно дьявольскую. Еще позднее пошли негромкие разговоры, что дело зашло и подальше коньяка и звуки из роговского кабинета в течение рабочего дня доносятся самые многозначительные, а у секретарш то губки припухлые, то пуговички на блузках через одну застегнуты. В общем диагноз ясен – уход от суровой действительности в мелкие жизненные радости налицо. Под такое дело и районный комитетчик стал в районе роговского кабинета появляться куда реже…

Так оно, по-видимому, и шло бы, поскольку всех участников событий как внутри режимного кабинета, так и за его пределами, сложившаяся ситуация, похоже, вполне устраивала. Увы - жизнь неутомима в подкидывании сюрпризов, а потому с течением времени последовала стремительная череда происшествий, существенно изменившая многое и для многих. Но чтобы сделать произошедшее более понятным, надо будет ввести в повествование новое лицо, в своем роде столь же показательное для того времени и того места, как и Рогов.

VI

В лаборатории Игоря самым давним сотрудником был некто Гриша Мамченко – здоровенный усатый амбал, известный в Институте под кличкой Грицько. Кличка, естественно, была данью украинской фамилии Гриши, хотя и был он коренным москвичом и по-украински не знал ни слова. Гриша этот появился у Игоря в качестве потенциального дипломника, когда был еще студентом той же университетской кафедры, которую оканчивал и сам Игорь, только-только начавший тогда работать в Институте. Так что когда игорев бывший завкафедрой порекомендовал на задуманную ими совместную работу одного из своих студентов с тем, чтобы тот потом делал эту работу в качестве дипломной, то Игорь согласился с явным удовольствием, расценив это как жест симпатии и профессионального уважения со стороны когдатошнего своего наставника, которого он искренне и прочно почитал. Так Грицько в Институте и появился. Особыми талантами он не блистал, разве что пива мог высосать больше, чем кто бы то ни было из известных Игорю любителей, но то, что ему поручали в лаборатории, делал аккуратно и в срок. Поскольку именно в той работе от исполнителя никакой инициативы и не требовалось, так как все было продумано до того, и надо было только аккуратно готовить образцы и делать измерения, то Гриша вполне пришелся, а диплом получился вполне достойным.

Игорю тогда надо было обрастать сотрудниками, вот он после диплома и пригласил Гришу держать экзамен в аспирантуру Института, поскольку пара аспирантских мест для только что организованной группы Игоря была твердо обещана. Так и пошло. Гриша стал аспирантом, Игорь предложил ему хорошую тему, тот послушно выполнял все предложенные эксперименты, в процессе обсуждения результатов все больше отмалчивался, слушая, что скажет Игорь, но, опять же, работал аккуратно, так что не одобрить его кандидатскую было просто невозможно. Грицько стал кандидатом наук и начал понемногу меняться. И, к сожалению, не в лучшую сторону. Во-первых, он стал демонстрировать какую-то совершенно непонятную Игорю тягу к общественной работе. Он был и членом профкома, и членом комитета комсомола, и студентом университета Марксизма-Ленинизма, и, главное, при каждом удобном случае старался попасться на глаза начальству в качестве “быстро растущего молодого специалиста”. Серьезно Игорь к такой активности не относился и, скорее, посмеивался над гиперактивным Грицько, не забыв, правда, объяснить тому, что если от всех дополнительных обязанностей начнет страдать основная гришина работа, то из лаборатории его Игорь выставит. И вообще, гораздо больше Игоря беспокоило “во-вторых”.