Кроме того, башня Озабэй, в отличие от других башен, менее преданных науке, не проводила агитационных программ, чтобы привлечь к себе трудентов, странствующих ученых или легкоучеников. Управляющие свято верили, что лучшие и способнейшие сами придут в Озабэй – первую, старейшую и самую престижную из Математических башен.

При текущем положении дел в этом разделе знаний в последние несколько лет (а ведь довольно много радикально новых теорий были выдвинуты и доказаны) дальнейшее отсутствие достойных странствующих ученых, добивающихся места в Ордене, начнет становиться проблемой примерно через два целых и три тысячи четыреста сорок восемь десятитысячных года по общему календарю. Но пока для беспокойства оснований не было.

И приемная комиссия была настолько безмятежна – и настолько уверена в том, что этот вечер, как и долгая череда предшествующих вечеров, не приведет к ним соискателя, которого необходимо будет оценить, – что полноправная ученая Дженикур тэй-Азберг, как это вошло у нее в привычку, захватила с собой колоду карт и пригласила чи-Морин, дэа-Бел и вен-Халсена сыграть партию в сумятицу. Конечно, занятие любой формой математического искусства (к каковым азартные игры определенно относились) после того, как отзвонил Колокол Милосердия, было нарушением протокола башни, однако ученая тэй-Азберг была настолько опасна с клинком истины в руке, что такие мелкие отклонения от правил с ее стороны оставались незамеченными.

Пятый член комиссии, полноправный ученый и Председатель комиссии Кел Вар тэй-Палин бесстыдно дремал, за что шестой и последний член комиссии, полноправный ученый Ала Бин тэй-Велфорд нисколько его не винил. В последнее время тэй-Палину все чаще приходилось представлять доказательства своих работ, и такая нагрузка приводила к ожидаемым и прискорбным результатам. Этот человек был непосредственным начальником тэй-Велфорда и возглавлял отдел Межпространственной статистики, отчего еще печальнее становилось, что он дряхлеет. Тэй-Палин докладывал свои результаты непосредственно мастеру Лиаду дэа-Силу, что было огромной честью, хотя мастер стал уже очень стар и не покидал своих комнат даже ради встреч с представителями собственного направления…

Дверь с тихим вздохом начала открываться, впуская привратницу. Женщина опустилась на колено, склоняя голову и не отрывая взгляда от черных половиц.

– Соискатель идет! – провозгласила она, дав бедняге тэй-Палину возможность проснуться, громко всхрапнув. В то же мгновение карты незаметно исчезли в ученых рукавах, а тэй-Велфорд отложил в сторону логик-рамку, разгладил одеяние и сложил руки на коленях.

– Впустите соискателя, – сказал привратнице тэй-Палин.

Его голос звучал спокойно и достойно.

Охранница подняла руку в знак повиновения и вскочила на ноги. Она встала в дверном проеме – одной ногой в вестибюле, другой в комнате комиссии – и громко объявила:

– Приемная комиссия выслушает прошение соискателя!

Наступило мгновение тишины, и все ученые взгляды устремились в сторону двери. Тэй-Велфорд заметил, что его дыхание участилось в предвкушении событий, – и тут в вестибюле шевельнулась тень, превратившаяся в стройную женщину в зеленой накидке и желтом кушаке странствующего ученого. Она сделала ровно семь шагов от двери и упала на колени, склонив голову и протянув руки с повернутыми вперед ладонями. Широко раздвинутые пальцы были направлены к полу.

Приемная комиссия внимательно рассматривала соискательницу, и атмосфера в комнате электризовалась все сильнее. Женщина стояла на коленях, не шевелясь – и светлые волосы скрывали ее опущенное вниз лицо. Накидка шевелилась на ее груди, в такт неспешному ритму дыхания.

Кел Вар тэй-Палин чуть подался вперед:

– Вы можете показать свое лицо, – сказал он, – и передать в руки комиссии свое имя.

Послушно, не слишком поспешно, чтобы не выказать нетерпение, и не слишком медленно, чтобы ее не сочли заносчивой, соискательница подняла голову. Ее лицо оказалось собранием углов, обтянутых упругим золотом. Глаза у нее были неопределимого зеленого оттенка – слишком, быть может, широко расставленными под бледными дугами бровей. Неподвижные губы казались бесстрастными, а на упругой коже не было ни морщин, ни изъянов. Тэй-Велфорд решил, что по общему календарю ей можно дать и всего двадцать, и целых сорок.

– Мэйлин тэй-Нордиф, – сказала она, передавая свое имя комиссии, как ей было приказано.

Высокий ясный голос резко прозвенел в ушах, и тэй-Велфорд уловил только едва заметную дрожь, что было вполне предсказуемо и свидетельствовало о ее благоразумии.

– Какая у вас специализация? – спросил вел-Хал-сен, следуя протоколу.

– Межпространственная математика, – дала ответ соискательница.

Тэй-Велфорд вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– И у кого, – спросила тэй-Азберг, – вы обучались?

– У Л иада дэа-Сила.

Воцарилась напряженная тишина – что, по мнению тэй-Велфорда, было вполне естественно. Ни разу за все время, что он состоял в приемной комиссии, ни один из личных учеников мастера не явился заявить права на место и кресло в башне. И потому перед ними была не просто соискательница – перед ними было чудо.

– Зачем, – спросила дэа-Бел своим тоскливым, слащавым голосом, – вы явились?

– Молить о месте, – ответила соискательница, не отклоняясь от свода правил, – и о том, чтобы мои странствия подошли к концу.