– Я... виноват. Простите меня. Объясняться поздно... Я умру через несколько минут... Я принял противоядие до... яда...

– Что с вами? Вы хотели сделать себе такой же укол, как мне?
– Мария очень хотела поговорить с умирающим, но он каждую секунду что-нибудь терял: то волосы, то ногти, то кожа оползала.

Он исчезал быстро, будто в голливудском фильме с компьютерными спецэффектами. Неистовым рывком последних сил он руками открыл себе рот и проговорил:

– Я наказан... Может быть, вам не придётся даже хоронить меня... Я исчезну весь... Простите... Там...
– Он закрыл себе рот и освободившейся рукой показал куда-то в сторону комода.

Ещё через минуту руки отпали от туловища, потом ноги. Исчезла шея. Какое-то время на одеяле можно было видеть композицию из прозрачных разделённых частей тела, потом раздался звук, который буддисты назвали бы хлопком ладони одной руки, и на одеяле осталась только одежда - джинсы и рубашка. Даже мокрого пятна не было.

Мария взяла одежду, потрогала карманы - нигде не было ни единого следа человека. Действительно, хоронить было нечего. Михаил исчез абсолютно.

Она села и попыталась думать. Не получилось. Пошла на кухню и заставила себя выпить кофе: раньше это помогало ей проснуться. Сейчас не помогло. Она будто увидела сон. Трясёт головой, а проснуться не может. В голове - одна мысль: как я буду спать на той кровати? Сон о невозможности сна в своей квартире.

"А так!
– вдруг решила она.
– Лягу, и всё тут".

Кровать была семейная, понятно, двуспальная. Мария положила одежду Михаила на то место, откуда он испарился, ровненько разложила, приставив брюки к рубашке, как это было бы на человеке, руки в стороны, ноги на ширине плеч, - а сама легла на соседнюю половину. Смотрит в потолок и сама себе сострадает. Хотела поплакать, передумала, пошла в ванную, вымылась наконец, переоделась в старенькую пижамку и принялась исследовать квартиру.

Судя по отсутствию пыли, Михаил жил тут чисто. Судя по расположению мебели, мелких предметов и особенно книг, Михаил старался вообще не прикасаться к хозяйским вещам. Только еда, запасённая в морозильной камере лет эдак на сто, говорила о намерениях постояльца: ждать хозяев и не высовываться.

Интересно, зачем?

Изобилие еды говорило ещё об одном обстоятельстве: Михаил до недавнего времени мог питаться. Он хотел есть. Значит, он не болел бессмертием. А когда пришла Мария, он жарил ветчину и собирался её чем-то жевать. И утратил эту способность прямо на глазах, чего скорее всего сам не ожидал. Иначе не стал бы пользоваться посудой, включать газ. Похоже, его скоропалительная кончина была в какой-то степени неожиданностью для него самого. Значит, что-то случилось одновременно с жареньем ветчины. Он сказал про яд. Принял противоядие - до яда. Может, он принял, условно, антивечность, а препарат оказался гораздо сильнее, чем думал несчастный изобретатель?

Мария обследовала комод, на который Михаил показал ей перед исчезновением. Вещи все на месте: бельё стопками, всё чистое, скатерти, рубашки Ивана, аккуратно сложенные. Ничего нового. Постоялец квартиры Ужовых соблюдал все внутренние правила. Ничего своего - и никаких следов. На что он показывал перед исчезновением?

"Давно пора бы Ленину появиться..." - с лёгкой досадой подумала Мария, покосившись на телефон. Впрочем, она не была уверена, что ей следует поднимать трубку - кто бы ни позвонил.

Конечно, телефон тут же затилинькал. Мария смотрела на аппарат, будто собиралась загипнотизировать его, и ждала. Считала сигналы. Воспитанный человек даёт пять-шесть сигналов и кладёт трубку. Вот пошёл двадцатый. Тридцатый.

Ладно. Это точно Ленин. И она отозвалась:

– Я одного, Владимир Ильич, понять не могу. Почему вы мне звоните, а не, скажем, по почте обращаетесь? Или, например, могли бы материализоваться на несколько минут...

– Маша, Маша!
– крикнул в трубке голос Ивана Ивановича.
– Ты дома, родная? Как ты там?

Мария подавила вздох.

– Иван? Где ты? Почему по городскому звонишь?

– Ой, Машенька, счастье моё...
– лопотал Ужов, не веря своим глазам.
– Мы сбежали! Васька здесь, со мной! Ты себе не представляешь, как...

– Что вы собираетесь делать?
– Она постаралась выпрямить разговор.

– К тебе! Домой!

– Нас найдут и...

– Наплевать! Я уже выдохся, Маша. Я больше не могу! Я люблю тебя! Ты не представляешь, сколько мы с Васькой пережили без тебя...

Мария слушала выкрики мужа и старалась представить себе их возможную встречу. И это было - невозможно. Скрываться в одиночку она уже, считай, привыкла. Но встретиться с загубленными ею Иваном и Васькой и принять на себя утяжелённую ответственность за них, а попутно втроём подставиться под погоню, которая временно поутихла, но тут не стоило строить иллюзии, всё возобновится, это очевидно, - вот этого всего она уже не могла себе позволить.

– Иван! Извини, мне сейчас Ленин должен позвонить, давай освободим линию. Мне надо идти, извини. Привет Ваське. Если сможете - спрячьтесь где-нибудь ещё...
– И положила трубку.

Иван Иванович посмотрел на коробку таксофона, на Ваську, смиренно ожидавшего финала переговоров между родителями, повесил трубку, сел на бордюр и простонал:

– Она действительно сошла с ума, Вась... Прав был покойный Мар Марыч: у каждого заболевшего бессмертием - свои симптомы и свои осложнения. Она не хочет видеть нас, Васька.