Чем больше Краско посвящал времени этому делу, тем дольше он хотел им заниматься. Он сам от себя не ожидал, что так привяжется к Соне. С ее уходом, Максим Александрович, убедил очередного своего начальника в важности дела сбежавшего психолога, и тот позволил выделить небольшой бюджет под наблюдение. Таким образом, Краско мог продолжать слежку. Но годы шли, результатов в деле Воробьева не намечалось. С очередной переменой власти в стране поменялось и руководство Краско.

Новый начальник строго отчитал Максима Александровича за растрату государственных средств на бесперспективные проекты.

Дело Леонида закрыли. Краско надо было оставаться на службе денно и нощно, дабы сохранить за собой насиженное место. Он полностью растворился в работе, уйдя в нее с головой, и «очнулся» только, когда Юрий Николаевич появился на его пороге с новостями о Соне.

На этот раз Краско занимал место руководителя, поэтому сам решал, как и куда распределять бюджет. И он взялся за дело. В его распоряжении было несколько способов контроля строптивой журналистки. Один из них — шантаж. Стоило ему только схватить ее драгоценного папочку, в его руках окажется мощное орудие, позволяющее влиять на ее решения. Прибытие Воробьева на Родину — вопрос времени. Рассказами о Соне Петр Львович невольно вынудит его приехать. А пока Максим Александрович планировал съездить к нему в гости. И если у него получится поймать беглеца во время отдыха, это будет четвертый заяц, которого Краско убьет одним и тем же выстрелом.

Андрей и Соня ехали по ночной Москве. Незаметно Соболев включил специальный прибор, который издавал ультразвук, выводя из строя подслушивающие устройства.

Оперативный работник пытался придумать, куда ему везти Соню. Теоретически они ехали к нему домой. Практически это было невозможно.

— Согрелась? — он взглянул на сидящую рядом журналистку, которая, не отрываясь, смотрела в окно. Она медленно перевела взгляд на него и улыбнулась.

— Кажется, да.

Андрей пересек Большой Каменный мост. От вида ночной реки, ярко подсвеченных фонтанов, у Сони перехватило дух.

— Как красиво!

Андрей притормозил.

— Вот так живешь в городе и не видишь ничего дальше собственного носа. Мы постоянно бегаем, совсем разучились ходить.

Оперативный работник улыбнулся и остановил машину у обочины.

— Погуляем?

Соня была не против. Ей не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Она впервые за долгое время успокоилась. Сейчас ей все доставляло радость: фонтаны, мост, спутник.

Андрей помог ей выбраться из машины, и Соня подбежала к перилам на набережной.

— Ты знаешь, у меня такое ощущение, что в небе вот-вот появится фейерверк! Как будто праздник какой-то! — Соня решила не сдерживать себя. Она прыгала и бегала вдоль реки, разрешая себе дурачиться. Ее не пугало, что она может выглядеть глупой и наивной.

«Какое это блаженство быть самой собой, не играть, не притворяться», — думала Соня.

Андрей шел за Соней и тихо улыбался. Он любовался Сониным настроением. Ему было приятно осознавать, что рядом с ним она может расслабиться.

— Раньше я любила салюты! В детстве мечтала оказаться на крыше самого высокого дома, чтобы лучше видеть цветные узоры в небе. Но когда фейерверки заканчивались, одиночество вновь наваливалось на меня. Казалось, кто-то дал на мгновение прикоснуться к празднику, но неожиданно передумал и отменил чудо, забрав это чудо себе. А теперь я так боюсь потерять то, что имею, что стараюсь ничего не воспринимать близко к сердцу. Ни к кому и ни к чему не привязываюсь. Повзрослев, я научилась зажигать свой собственный салют в своем воображении. Но страх разочарования остался.

Андрей и Соня продолжали гулять по набережной вдоль реки. Он был тронут ее откровенностью. Соболев представил свою спутницу одиноким ребенком, выглядывающим в окно детского дома в надежде рассмотреть салют, и ему захотелось обнять ее. Но он не посмел этого сделать.

— Мы с семьей ходили на Воробьевы горы. Оттуда хорошо виден салют в День Победы.

— А еще, судя по всему, ты подростком проводил ночи в Коломенском.

Андрей засмеялся.

— Ну, не ночи. Скорее вечера. Мы собирались с друзьями…

— … и играли на гитаре, — закончила за него Соня.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась. Что еще можно делать вечером в парке с друзьями?

— Я тогда только съехал от родителей, и меня захватывало новое, свежее чувство свободы. Хотелось делать сразу все, что не мог себе позволить, живя в строгом семейном окружении.

— Ты женат? — Соня вскинула на Андрея свои зеленые глаза.

— Нет, — Соболев хотел добавить: «А что?», но сдержался.

— Ты, наверное, до сих пор упиваешься своей свободой?

— С чего ты решила?

— Так обычно бывает. Чем строже родители воспитывают ребенка, тем дольше он наслаждается жизнью «без границ».

— Но у меня есть границы.

— Я и не сомневаюсь в этом. Только ты сам их для себя выстраиваешь.

— Кто ж еще должен выстраивать человеку грани дозволенного, как не он сам?

Соня задумалась. В какой-то момент ей показалось, что сосед — эдакий избалованный мачо из разряда читателей мужских гламурных журналов, которые ежемесячно воспевают оду столичным эгоистам. Соня иногда покупала такие издания из-за остроумных статей, изредка встречающихся на их страницах. Она не раз наблюдала, как Павлик впадал в истерику, стоило ему прочесть в разделе «как должен выглядеть настоящий мужчина» информацию, идущую в пику с точкой зрения, высказанной в предыдущем номере. И таких, как Павлик, мечущихся «настоящих мужчин», старающихся шагать в ногу со временем и чаще всего не успевающими за ним, она встречала на каждой столичной тусовке.