– А вы как же? Сумерки – тоже коробочка?

– Коробочка, ага. Только большая. Побольше вашей. Частично пересекается. Поэтому нам у вас легче, чем вам у нас.

– Интересно, – Рамиро прикрыл глаза рукой. – А почему так получилось? Зачем коробочек-то понастроили?

– Так надо же договориться о правилах игры, если живете вместе. Свод правил описывает мир. А любое описание обобщает, упрощает и чего-то не охватывает. Между прочим, рамки восприятия не только ограничивают, но и защищают. Как стены дома защищают от волков, так и границы локации защищают от всякой твари, бродящей снаружи.

– А как попасть из своей коробочки в другую?

– Все у нас в голове, Рамиро, – День придвинулся ближе, наклонился, чтобы его увидели, и постучал себя согнутым пальцем по лбу. – Все границы, рамки, препятствия и каменные стены здесь, у нас у мозгах. Или в том, что их заменяет. Сможешь расширить свой описательный реестр – границы станут преодолимы.

– Ты меня за руку взял.

– Я тебе просто помог, вписал в твой реестр еще строчку. Ты ее, конечно, сотрешь, в твоем утвержденном и заверенном списке таких строчек не водится. Но если вписывать ее упорно и достаточно долго, глядишь, она в твоем списке все-таки останется. Сможешь сам сюда ходить, без моей помощи.

– Правда?

День улыбнулся. Сморщил нос, не ответил. Убрался из поля зрения. Рядом зашуршала листва, щелкнула пряжка на рюкзаке. Кровь унялась, Рамиро сел и снова прислонился спиной к дереву. Чертова нога. Надо перемотать.

– Какая гадость эти ваши галеты, – пробурчал напарник с набитым ртом. – Лучше бумагу жевать, честное слово...

Если задержаться в этом месте на ночь, то на лес опустятся дымчатые сумерки, и туман станет холодным, а День исчезнет и вернется только под утро. Пару раз Рамиро находил поблизости оленьи следы, здоровенные, размером с его руку с растопыренными пальцами – а рука у Рамиро была немаленькая. Совы в темноте смотрят кошачьими глазами, на границе сна слышится рычание – ударом, как человеческий вскрик.

Когда Рамиро был подростком – он мечтал о волшебном. Зачитывался книгами о дролери и Рыцаре-под-Холмом. Мечтал когда-нибудь, что краем глаза, мельком, увидит чудо.

Когда чудо суют тебе каждый день, как пластырь или бутерброд – сердце начинает сбоить. Разум, впрочем, тоже. Главное – не задумываться.

Он все-таки зашевелился, носком сапога поддел пятку другого, пытаясь стащить, потом замер, прислушиваясь.

В небе, нарастая, возник гул. Знакомый до ломоты в зубах. Макабринские «мертвые головы», как они тут оказались? Не один – много, целая эскадрилья.

Не может быть.

– День?

Напарник спал на сухом мху, съехав со своего рюкзака, рука откинута, недоеденная галета выпала из разжавшихся пальцев. В синем небе над лесными кронами рокотали моторы.

– Эй, ясный, проснись! Да проснись же, пропасть!

Он не просыпался.

Зато проснулся Рамиро.

Рокот моторов никуда не делся. Тот самый, узнаваемый – «мертвые головы», не один, а целая эскадрилья. Грохотало небо, лязгали гусеницами танки, взревывали двигатели грузовиков, гудели клаксоны, неразборчиво вопил громкоговоритель, играла бравурная музыка.

И боль никуда не делась, теперь не блуждающая, а вполне определенная – ныла исполосованная рука, зашитая вчера в травмпункте.

Рамиро тряхнул головой, дурной от лекарств и недосыпа, поморщился, оглядел забинтованные пальцы. Скомканная одежда валялась на полу, вся в бурых пятнах. Рамиро добыл из кармана пустую пачку, смял, отбросил. Поднялся, пошатываясь. Спустился с антресолей, забрел на кухню, безрезультатно поискал там.

Во рту было мерзко, башка трещала. Некоторые лекарства дают похмелье хуже иной арварановки.

Горячие солнечные квадраты лежали на полу мастерской среди рассыпанных набросков и бумажного крошева. Небо за пыльным стеклом гремело и слепило глаза.

Вышел на террасу, босиком, в трусах и майке, не заботясь напугать престарелую соседку, впрочем, она на своем веку и не то видала.

Облокотился на широченные перила с балясинами, уже разогретые солнцем. На каменных тумбах, в гипсовых вазонах пламенели герани. Кружили голуби в проеме двора.

С рамирова восьмого этажа открывался прекрасный вид на канал и университетский парк, за крышами домов вставали шпили высоток, в солнечном мареве терялась вершина Коронады, Королевского Холма.

Приложил ладонь к глазам – блистающие небеса ревели. Тупорылые, подкрашенные солнцем в цвет слоновой кости «мертвые головы», развернули над городом радужный дымный шлейф. Правее, над домами, которые прятали от Рамиро Проспект Победы, тяжелые военные вертолеты тащили знамена с гербами высоких лордов. С проспекта доносился лязг гусениц и взрывы ликующих воплей. Там, по Старостержскому шоссе, по Ястребской, по Победе, мимо Университетских садов, через Семилесную и Морскую шли танки.

Музыка и крики «Да здравствует!» вдруг рывком приблизились – соседка распахнула окно на кухне, где во всю мочь голосило радио. Шум с проспекта запаздывал, отзывался эхом.