Рамиро заслышал голоса, даже не открыв еще дверь. Громкий и требовательный женский голос, и время от времени виноватое бурчание баском.

Лара. Какого ляда она притащилась?

Он принялся ковыряться в замке, всякий раз ошибаясь и поворачивая ключ не туда. Входить в квартиру ему очень не хотелось. Судя по голосу, госпожа Край была чем-то сильно раздражена и обеспокоена.

– Вы извините, господин Илен, – послышался за спиной дребезжащий голос.

Рамиро обернулся. Рядом стояла благообразная старушка, его соседка, с легким пухом тщательно подвитых кудрей.

– Лара так переживала, дочку свою ищет, а вы видно мальчику запретили открывать. Так я ее пустила на балкончик, вы уж не ругайте старуху.

– Да... конечно. Это вы извините за беспокойство.

Он, наконец, совладал с замком и открыл дверь. Общая терраса действительно огибала весь этаж, и на нее можно было пройти из любой квартиры.

– Отвечай по человечески, что ты бубнишь, – доносилось из комнаты-студии. – Где она?

– Здравствуй, Лара.

Пол усыпан бумажным крошевом, звездочками, листочками, полосками. Ньет резал трафареты для узорных фризов. Пахнет горячим парафином. Госпожа Край, великолепная, как всегда, стоит аллегорической статуей укора. Фолари предусмотрительно отступил за барханчик из обрезков, и там застыл.

– Явился, – стеклянным голосом сказала Лара. – Ты где был?

– По делам ездил.

Она нервно заходила вдоль бумажных заносов, как ходила бы вдоль края сцены. Ласточкины хвосты крашенных в баклажановый цвет волос покачивались. Ньет кинул на художника виноватый взгляд.

– Что тут у вас творится! Везде грязь, пылища, посуда не мыта, полное ведро объедков! В холодильнике пусто, мальчишка сидит голодный, ребра торчат!

– Я не голодный.

– А я тебя не спрашиваю. Ты что себе думаешь, Рамиро Илен? Прислали тебе родственника пожить, так можно над ним измываться? Ты где-то шастаешь, а он за тебя рисует! Свинья ленивая! Эксплуататор.

– Я не...

– Помолчи, я сказала! Рамиро, дай мне телефон его матери немедленно, я ей позвоню! Скажу, что мальчик сидит целыми днями один, по квартире разбросаны непристойные рисунки, – она потрясла пачкой зажатых в руке листков – а ты, вместо того, чтобы с ним заниматься, шляешься целыми днями!

– Я...

– Заткнись!

Ньет покорно замолк. Лара тоже прервалась и уставилась в стену белыми от злости глазами.

– Лара, – как можно мягче сказал он. – Что стряслось.

– Десире пропала.

– О, черт.

– Нет ее здесь, – в отчаянии сказал Ньет.

– Она на вечернюю репетицию не пришла, – Лара опустилась на заляпанный краской табурет. – Десире девочка своенравная, с характером, но репетиции никогда не прогуливает. Она же во втором составе, прима-балерина... Во втором составе!

Лара повторяла этот второй состав, как заклинание, а Рамиро смотрел на Ньета.

Я бы не хотел через некоторое время собирать по квартире твои размотанные кишки, – сказали в его голове голосом Дня. И еще: Там немало написано о том, как ведут себя фолари в присутствии Полночи.

Нет, не может этого быть.

– Я пришла сюда, думала мальчик знает, они же встречаются. Он мне открывать не хотел. Но ее нет, нет. Рамиро, где она!

– Ньет, ты сегодня виделся с Десире. Куда она потом пошла? Кто с ней был?

– Она пошла наймарэ искать, – в отчаянии сказал мальчишка. – Ну наймарэ. Рамиро... Господин Илен! Я вернулся, а вас нет. К ним наймарэ приходил, полуночный. Я пробовал ее увести. Но они отмеченные все.

– Чем отмеченные! Да что ты несешь! Какой наймарэ! – снова напустилась на мальчишку Лара. – Совсем зарапортовались с вашими бреднями.

– Лара, подожди. Не кричи. Ньет, ты уверен, что это наймарэ?

Фолари кивнул.

– Что ж ты ее не остановил!

– Это же ее воля была. Желание, – неуверенно пробормотал Ньет.

Его потряхивало.

– А, чтоб вас подняло и прихлопнуло с вашими волшебными загибами! – рявкнул Рамиро. – Домой прибежал! Картинки резать. Человеком стать решил.

– Я не понимаю, – сказал фолари ровным голосом. – Зря ты кричишь. Я сказал ей, она знала. Сама ушла. А я пошел домой, ты же сказал делать работу – я делаю. Плохо, что ты на меня кричишь. Ты не прав.

Глаза его, раскосые щели под встрепанными выгоревшими прядями, потемнели. Он перестал жаться к стене и стал как-то очень прямо.