— Нет, я люблю его. Это усложняет ситуацию.

Сэр Гидеон стремительно обернулся и зашагал назад, к карете. Чариз смотрела ему вслед. Создавалось впечатление, что он не в силах больше смотреть на землю, доставшуюся ему по наследству. Чариз заметила, когда маска спала с его лица, и она увидела на нем тоску, от которой у нее защемило сердце.

Чариз все бы отдала за то, чтобы понять сэра Гидеона. Чтобы он счел ее достойной его доверия. Если бы она знала, как облегчить его страдания.

Но она для него чужая. Случайная гостья в его жизни. Она для него ничего не значит.

Чариз взглянула на Талливера, наблюдавшего эту сцену с обычной невозмутимостью. Возможно, с пониманием и, возможно, с жалостью.

Кого он жалел? Сэра Гидеона? Или трогательно влюбленную в него мисс Уотсон?

— Вы бы тоже вернулись в карету, мисс — мягко сказал он. — Нам еще осталось около мили пути.

Чариз, понурившись, поплелась следом за Гидеоном в карету. Талливер пустил лошадей в галоп. Гидеон смотрел в окно.

Небо уже окрасилось багрянцем, когда они въехали под выщербленный каменный свод на мощеный двор перед домом. При близком рассмотрении дом оказался сильно обветшавшим и запущенным. Однако сердце Чариз уже принадлежало этому дому. Дом ее очаровал, и ничто не могло разрушить эти чары. Ее чувство к дому было сродни тому чувству, которое она питала к его хозяину.

— Некоторые постройки сохранились с пятнадцатого века, но большая часть их принадлежит эпохе правления Елизаветы.

Эти слова были первыми, которые Гидеон произнес с того памятного момента, момента истины, на вершине холма.

— Он красивый.

Гидеон коротко и едко рассмеялся. В надвигавшихся сумерках она разглядела насмешку на его лице.

— Поверьте мне, вашему энтузиазму наступит конец, как только вы войдете внутрь и окажетесь в холоде и сырости. Постель будет влажной, ужин приготовлен кое-как, если нам вообще предстоит поужинать.

— Мне все равно.

Его цинизм не мог умалить ее влечения к этому дому. Древние камни дышали теплом. Этот дом когда-то любили, и его полюбят вновь. Он был стар и умел ждать.

Хоулком-Холл был холодной белой громадиной. Сточки зрения архитектуры — совершенным творением. Он был построен для маркизы Баркет в прошлом веке, когда семейство Фареллов все еще обладало деньгами и престижем. Она возненавидела этот дом сразу, как только приехала туда после того, как ее мать вышла замуж за покойного лорда Баркета. Да покарает Господь его жалкую душу.

Когда карета замедлила ход, двое слуг поспешили увести уставших коней. Четыре женщины торопливо выстроились вдоль стертых ступеней, которые вели к тяжелой парадной двери.

— Представление начинается, — уныло произнес Гидеон.

Он резко распахнул дверцу и спрыгнул еще до того, как карета окончательно остановилась.

Гидеон втянул воздух в легкие, сжавшиеся от гнева, природу которого он не мог понять. Он не ожидал, что возвращение в отчий дом вызовет в нем такую бурю эмоций. Но с первого взгляда на старый дом он разрывался между двумя желаниями — бежать отсюда куда глаза глядят и остаться здесь навсегда.

Еще один глубокий вздох в неудачной попытке усмирить галопирующий пульс. Аромат Пенрина наполнил его ноздри, ударил в голову, унес прочь неприятный осадок от вчерашнего приема опия. И вернул к жизни тысячи мучительных воспоминаний.

Он пил этот воздух с острым запахом соли и дикорастущего чабреца, запах пропеченного солнцем старого камня и доброй жирной корнуоллской земли. Он был дома, и окружавший его сладковато-пряный аромат надрывал его сердце.

— Сэр Гидеон, добро пожаловать домой!

Знакомый голос вернул его к действительности. Он расправил плечи, отчаянно сражаясь с собой, пытаясь вернуть своему лицу непроницаемое выражение, скрыть обуревавшие его эмоции. Он встретился взглядом с проницательными голубыми глазами на морщинистом лице. Это лицо было ему знакомо. Стоявшие за спиной этого высокого, болезненно худого человека слуги поклонились, служанки присели в реверансе.

Удивление и нечто близкое к удовольствию зашевелилось в нем.

— Полетт? Эллиас Полетт?

Глаза худого старика приветливо зажглись.

— Да, парень… Сэр Гидеон.

Полетт служил у его отца главным конюхом. Даже когда Гидеон был еще ребенком, Полетт казался старым. Воспоминания Гидеона о своей семье всегда были безрадостными. Воспоминания о местных жителях — менее безрадостными. Они не замечали его, чем проявляли к нему большую доброту, чем сам он когда-либо получал от отца. Но Полетт являлся его союзником, насколько это было возможно. Он тайно научил Гидеона ездить верхом, когда сэр Баркер окончательно махнул на сына рукой.