Шрифт:
— Ха! В Красную гвардию! Да что вы, девчата, белены объелись?
Алеша вытащил из кармана наган:
— Держи, Маруся, револьвер!
Глаза Маруси вспыхнули пожаром. Она жадной рукой ухватила рукоятку револьвера, дуло его само направилось в Степана. Степан вдруг сделался деловым, метнулся даже в сторону:
— Да что ты делаешь, Алексей! Да разве можно бабе…
Капитан тоже:
— Алексей Семенович, какие шутки с оружием!
Одна Василиса Петровна смотрела на всю эту историю с интересом, смеялась открыто и молодо:
— Молодцы, девчата! Поступайте в Красную гвардию!
Алеша обнял мать за плечи:
— Вот кто понимает дело — это мама! У девушек душа горячая, рабочая, а винтовка и у них стрелять будет.
Степан вытаращил глаза:
— Да отними ты у нее наган, Алексей! Смотри, она в мамашу направила!
Маруся ответила звонким, как будто даже новым голосом, в котором уже не было ни девичьего смущения, ни девичьей легкой шутки.
— Ты солдат, не егози тама, в кого стрелять нужно! Чегой-то думаешь, ты один тут все понимаешь. Скажи, какой ты такой, военный. Я и без тебя знаю, в кого стрелять. Привыкли на бабу с крыши смотреть, эксплуататоры!
Степан смущенно затоптался перед Марусей:
— Девушка милая, я с тобой кругом в согласии. Отдай только наган, честью тебя прошу.
— Отдать, что ли, ему?
— Так, — сказал Алеша. — Ты хорошо говоришь, Маруся, дело говоришь. А только револьвер не заряжен.
Варя снова захохотала громко. Маруся прищурилась на Степана:
— А еще военный! Испужался, как малый ребенок.
Алеша взял из рук Маруси револьвер, обернулся к Степану:
— Товарищ Колдунов!
— Слушаю, товарищ начальник.
Маруся снова по-девичьи пискнула:
— Вот, тетенька, как с ними разговаривать нужно. Тогда он сразу смирный!
— Сроку три дня. Маруся и…
— Варя.
— И Варя… рабочие на заводе Карабакчи. Рабочие, понимаешь?
Степан серьезно мотнул головой.
— Даю тебе три дня. Самые главные приемы с винтовкой, стрельба. Патрона по три выпустишь…
— Товарищ Теплов, разрешите доложить. Винтовок нет, а если шесть патронов, тоже достать нужно.
— Достанешь. Понимаешь?
— Так точно, понимаю.
— Покажи, главное, насчет строя, перебежки, сторожевого охранения. Три дня. Ты отвечаешь.
— Слушаю, товарищ Теплов!
— Вот, товарищи, ваш учитель. Полная дисциплина должна быть.
Варя спросила недоверчиво:
— Это… слушаться его, что ли?
— Его слушаться.
— Да он какой, смотри: против женщины идет.
— Никуда он не идет. Помиритесь. Да шапки нужно достать, платки не годятся.
Василиса Петровна молча, внимательно наблюдала эту церемонию, а когда она закончилась, приняла с другой табуретки кастрюлю и пригласила:
— Садитесь, товарищи, садитесь, девушки милые. Не только им, мужчинам, выходит, с оружием ходить… Молодые вы мои, хорошие. А по-старому жить — все равно лучше смерть.
Маруся слушала внимательно, разумно, потом сказала:
— Мы эту жизнь тоже попробовали. Вы не думайте, что мы такие молодые. Я с семи годков и чужие беды, и свои — все на одних плечах носила. А товарищ Колдунов думает: только он знает.
Товарищ Колдунов виновато завертел башкой:
— Я это… понимаете… не поспеешь за всем.
26
Прямо с поезда Муха и Павел пришли к Семену Максимовичу. Был уже вечер. Василиса Петровна одна сидела за столом и у самой лампы дрожащей иголкой старалась вытащить занозу из пальца. Семен Максимович за печкой копошился у кровати, в чистой комнате гудели голоса. Отворилась дверь из сеней, Муха заглянул:
— Добрый вечер. Спит Семен?
Семен Максимович ответил:
— А? Вернулись? Заходи, заходи.
— Здравствуй, мамаша! Ай-ай-ай! Что ты там достаешь?
— Занозила вот.
— Ах ты беда! А вытащить некому?
Василиса Петровна улыбнулась:
— Некому. И у меня глаза старые, и у старика. Я вот тыкала, тыкала, весь палец исколола, а не вытащила.
— Ах ты, беда какая!
Муха швырнул фуражку на гвоздь.
— Давай-ка твой инструмент!
Василиса Петровна протянула Мухе иголку. Из сеней вошел Павел, Семен Максимович взял его за локоть:
— К Алексею зайдешь? Они еще не спят, все спорят.
Павел направился к дверям. Держа в одной руке больной палец Василисы Петровны, другой рукой с иголкой Муха остановил Павла: