— Говори все что угодно, любимая…

— Я предпочитаю Лестера Мида. Лестер Стонер — бессердечный миллионер, для которого жить с чистыми руками — непозволительная роскошь. Миллионер из «Уолдорф Астория», миллионер с яхтой, беговыми лошадьми и продажными женщинами… Миллионер за карточным столом или рулеткой, тратящий в игре доходы от трудового пота бедноты… Миллионер, поддерживающий при помощи политических махинаций правительства стран, где он орудует, как алчный осьминог… Я предпочитаю Лестера Мида, того, кто организовал кооперативы земледельцев, основал фабрику банановой муки и, словно неожиданный поцелуй бога, обрел любовь. Да, милый, Лестер Стонер остается в Нью-Йорке, в этом доме, а со мной едет назад мой безумец, который смеялся на плантациях, мой миллионер, ставший простым тружеником…

— Меня злили мои деньги, потому что я не знал, на что их потратить, у меня уже не было никаких желаний… И вот я сговорился с адвокатами и некоторыми пайщиками, что предприму за свой счет обследование условий, в каких действует наша Компания в тропиках. Скверно то… да нет, не скверно, а хорошо… что вернуться к прежнему образу жизни я уже не смогу — я охотник, сам попавший в капкан.

— Зато подцепивший славную жену…

— Давай ложиться, завтра рано вставать…

— Я только поставлю на полку «Укрощение строптивой», чтобы все было на своем месте.

Беспощадное солнце шпарило так, что сотни, тысячи пауков непрерывным потоком лезли из-под камней, чтобы не изжариться в земле. Кошмарное пекло день и ночь, и ни капли влаги. Люди — потные, задыхающиеся, с пересохшим горлом — останавливались поглядеть на небо. Синяя мгла неба. Животные, измученные зноем и жаждой, валились с ног, словно тряпичные чучела. В огромном костре, как застывшие языки пламени, стояли деревья, а банановые пальмы высасывали из почвы всю воду без остатка. Колдун взял приготовленные заранее ведра с известью и отправился на кладбище. На всем пространстве до горизонта, сколько хватало глаз, он был один. Шагал один-одинешенек с ведрами извести. На кладбище земля трещала под ногами. Надо было воспользоваться этим полуднем, полуднем девятого марта. Колдун вошел за ограду. Один. Недавно похороненные мертвецы могли бы схватить его своими ру- ками, огненными и ледяными одновременно, — земля была как раскаленный горн, и мертвые сравнялись температурой с живыми. Погост нагретых костей, погост зеленых и красноватых мух, которые, жужжа, словно вентиляторы, летали над блеклой растительностью.

Он один. Он так одинок, что с ним могли бы заговорить мертвецы. Низенького роста, в заношенной бурой одежде — в складки въелась пыль, а пыль размочили дожди, и костюм стал жестким, корявым, почти картонным. Пиджак, без наплечников, застегнут до горла. Все щеки колдуна были в угольно-черных пятнах лишаев вроде щетины. Ему стоило огромного труда открыть глаза, утонувшие в морщинах; веки, лоб, ушивсе это были сплошь морщины. Морщинистыми были и пальцы на руках и ногах.

— Дуй-плюй, дуй-плюй…

С этим заклинанием колдун вошел на кладбище. Из ведер проливалась известь, капала на дорожку, обливала ему ноги. Белые струйки и капли. Он медленно прошел мимо могил у входа. Дуй-плюй, дуй-плюй… Оставил позади и другие могилы, расположенные против первых. Дуй-плюй, дуй-плюй… Он шел и шел мимо могил.

Морщинистая маска его лица изменила выражение: из печальной она стала веселой. Он поднял голову в фетровом котелке (эдакие надглазья жабы!), чтобы разглядеть местность: щелочками глаз он плохо видел, а потому напружинивал и вытягивал шею. Почти ощупью добрался он до каменистого бугра и поставил там ведра с известью. Потом долго сидел на корточках и ждал невесть чего. Какого-нибудь знака… Дуй-плюй, дуй-плюй…

У колдуна слипались глаза под набрякшими веками, но он не спал. Вдруг он вскочил, словно от удара током. Из свежей могилы, на которой деревянный крест был еще новехонек, а буквы надписи отчетливо видны, он вытащил труп. Богатырским ударом ножа отрубил голову и бросил ее в одно из ведер с известью. Потом пошел назад той же дорогой. Один как перст — дуй-плюй, дуй-плюй, — один-одинешенек, с двумя ведрами извести: одно, чтобы запутать следы, а другое — с черепом Эрменехило Пуака.

Вернувшись домой, Рито Перрах вынул из ведра голову мертвеца. Разбухшую, зловонную, белую от извести — меж лиловых губ видны были крупные крепкие зубы. Колдун опять бросил ее в ведро. Он отправится к морю, когда зайдет эта луна, не принесшая дождей, а вместо себя оставит здесь голову Пуака — лицом на восток, на подстилке из ястребиных перьев.

Колдун снял не шляпу, но крышу своей хижины — она была как бы сомбреро из пальмовых волокон поверх его котелка. Шажок за шажком — по два, по три, по пять, по десять — он двигался в сторону моря. Балки хижины стали его ребрами, руками, бедрами. А камни фундамента — ногами. Потом он вернулся, налетел с моря, круша и сотрясая все вокруг.

«Хижина улетела в воздух…» — говорили люди; они прятались, потому что задул сильный ветер, все набиравший и набиравший мощь, опустошительный ураган…

У Эрменехило Пуака остановилось сердце, когда он выяснил, что ему не с кем бороться. Вот отчего он умер! А бороться было не с кем. Когда он решил убить управляющего, дружок сказал ему: «Убьешь этого, назначат нового управляющего, убьешь нового, назначат еще…»

Пуак изо всех сил сжал свои кулаки труженика, так что ногти вонзились в мясо. Что же делать? Надо было написать в Чикаго. Последнее слово было за тамошними людьми, за «главными». Эрменехило Пуак не знал, где находится Чикаго, но готов был ползти туда на четвереньках, чтобы спастись от разорения. Но не спасся. Он все спрашивал, кто эти «главные». Все, казалось, знали — кто, но уклонялись от прямого ответа. Чикаго. Тамошние люди. Хозяева.