Тут Зулеб снова усмехнулся.

— Я отправил послание туркам, они давно точат зуб на наш монастырь. Я рассказал, что братья прибегнут к колдовству, чтобы навести порчу на пашу. Но вас спасли, ты привел французов. Что мне было делать? Твой слуга был готов взвалить твою ношу, и я уже не знал, как остановить вас.

Я бросился к туркам, я даже взял их деньги. Но они не стали искать вас. Они пришли с порохом и штыками. Они разрушили обитель. Они убили даже раненых, уходу за которыми я хотел посвятить себя, чтобы замолить свои грехи. Пророчество свершилось! Но виновник того, что пришла не беда, а трагедия — ты!

Тут он завыл, а потом стал бредить, требуя, чтобы его повесили на осине.

— Дурак какой! — глядя на брата Ожье со смесью восхищения и сарказма сказал Зулеб.

Мы похоронили тела тех, кого нашли среди развалин, а заодно и Абиха Мамеда. На доске, бывшей когда-то столешницей, брат Камилл написал имена тех, кого знал. Жаль, нам не было известно имя, которое получил Абих при крещении.

Ночевать среди руин мы не стали. Отошли в сторону Хайфы и заночевали в реденьком горном лесу. Наутро мы разойдемся. Братья Камилл и Луи пойдут своим путем, захватив с собой брата Ожье. Должно быть, суровая выйдет ему епитимья.

Зулеб скроется на своих загадочных тропах. А куда идти мне — непонятно совершенно. Но в Акко возвращаться было бы крайне неосмотрительно и опасно.

С такими мыслями я натянул одежду на голову и уснул прямо на теплом камне. К утру он остынет, но мое крепкое здоровье убережет меня от простуды.

На рассвете, когда холод пробрал меня до костей, я встал и обнаружил: место, где с вечера обосновался Зулеб, пустует. Однако хурджин его и мушкет лежали там, где он их положил, отходя ко сну.

Прохаживаясь, чтобы согреться, я услышал журчание ручья и решил, что будет уместно прополоскать рот от ночной несвежести.

Возле ручья на корточках сидел Зулеб. Он брился, глядясь в крохотное стеклянное зеркало неправильной формы — осколок большого.

— Холодно, — вместо приветствия сказал Зулеб. — Я же дал клятву, что сбрею бороду, если ты наврал и кармелитская пеленка в ларце. Вот сбриваю.

Я сел напротив и стал смотреть, как он вершит нелюбезное ему дело. Удивительным образом кожа под бородой у Зулеба была почти такой же смуглой, как и на остальном лице. А я думал, он почернел от солнца, а не родился таким.

Убрав бритву, Зулеб подмигнул мне.

— Ладно, я не сержусь. Я тебя разгадал. Ты гармианец, да? Встречал таких, ваша вера близка к моей. На вот, на память. Сам когда-то сделал.

И он перебросил мне некий предмет, при взгляде на который мне расхотелось что-либо говорить насчет примстившегося Зулебу моего поклонения Гарму, да и о чем — либо еще.

К более чем хорошо знакомому мне куску янтаря с серым боком и пузырьком воздуха внутри, посредством серебряного кольца приделан был пучок щетины. Помазок. Зулеб слукавил, сказав, что сделал его сам. Максимум — починил.

Не давая себе уплыть в воспоминания, я задумался о том, чем отдарить Зулеба. Бельгийским пистолетом (а еще лучше — ха-ха, пулей из него)? Но отдавать единственное оружие перед долгой дорогой — безумие. Поэтому я протянул Зулебу Мильтона. В конце концов, отдать книгу владельцу я не смогу, так как в Акко не вернусь.

Рыжий посмотрел на обложку, взвесил книгу на ладони и в задумчивости почесал свежеобритый подбородок.

А я сжал в кулаке помазок. Менее всего на свете я хотел сейчас держать в руках эту вещь. Многое разбередила она в моей душе. Особенно же осень далекого года и замок Иртвель.

***

Я стоял у доверенной мне бойницы, перебирал стрелы в туле и молчал вместе со всеми. Такой тут был обычай — перед боем молчать. Никаких шуток, никаких песенок, никакого "если что, передай моей…". Все это или накануне или после. Но никакого "после" не предвиделось. Все знали, что, когда красное солнце прикоснется к вершинам черных елей, нам останется жить меньше времени, чем потребуется солнцу, чтобы вынырнуть из-за синих гор.

Впрочем, я забежал вперед, и сильно. Стоит начать с того дня, когда я вошел в окованные желтоватой бронзой ворота замка Иртвель. Вошел как бродяга, ищущий куска хлеба и кружку молока в обмен на тяжкую, но недолгую работу или, если повезет, даром.

И в первый же день я полюбил этот замок, который стал мне домом, и людей, населявших его, которые стали мне друзьями и братьями. Но я снова тороплюсь.

Все, что у меня было хорошего — крепкие сапоги и удобный посох, стянутый посередке и у концов гречишной бечевкой. Всеми этими тремя предметами я и прогрохотал по гулким доскам моста. Стоявший у ворота долговязый стражник в кольчуге и яке с рисунком, повторяющим весящий над воротами герб, не стал преграждать мне дорогу копьем, не стал даже ни о чем спрашивать. Только внимательно оглядел пока я шел по мосту и кивнул.