— Скажите, Иван… Садитесь, пожалуйста.

Ваня сел.

— Скажите, Иван, — повторил Малахов, запнулся, подыскивая слова, и спросил прямо: — Скажите, почему солдаты на собрании молчали? Не видят в поведении Зиберова криминала или не доверяют мне?

Ваня предпочел бы уклониться от ответа, но прямота взводного, его искренность и незащищенность напомнили Ване комиссара. Он так же был всегда открыт и искренен с ними — в гневе ли, в обиде или радости. Ему можно было сказать все и идти за ним с закрытыми глазами, поэтому он и стал для пэтэушников комиссаром. Но лейтенант… что он за человек? Хотя и тогда, при первом знакомстве, он также напомнил Ване комиссара. И все-таки… от комиссара они так не зависели.

— Трудно сказать… Вернее, одним словом не объяснишь, товарищ лейтенант.

— Да, да… Понимаете, Белосельский, нельзя заставить человека быть откровенным. Я прошу вас. Мне это нужно знать.

Ваня отвел глаза и сказал сокрушенно:

— Я ведь тоже молчал на собрании…

— Это вам мешает быть откровенным?

— Да.

— Понятно… — Малахов покивал, скорее своим мыслям, чем Ваниным словам. — Хорошо, оставим других. А вы почему молчали?

— Зиберов мне органически неприятен. Боялся быть необъективным.

— Та-ак… — Малахов огорченно вздохнул. — Ну что ж, благодарю вас за откровенность, Белосельский. Вы свободны.

Перед Ваней снова сидел офицер. Сходство с комиссаром осталось, пожалуй, только в выражении глаз. Ваня встал и, стараясь не шуметь, поставил стул на место.

— Разрешите взять клей, товарищ лейтенант?

— Берите. Мне жаль, Иван, что наш разговор не состоялся.

Ваня почувствовал себя свиньей.

— Состоялся, товарищ лейтенант. А Зиберов — мелочь. Не берите в голову. Он из породы халдеев.

Подполковник Груздев вернулся из города к шести часам вечера, когда роты возвращались в казарму. Поставив машину возле дома, он с досадой оглядел кузов, забрызганный дорожной грязью, и пошел в штаб пешком. Груздев был зол, голоден и вдобавок едва не попал по дороге в аварию, чудом увернувшись от выскочившего на шоссе из придорожных кустов сумасшедшего мотоциклиста.

Груздев вообще не любил бывать в городе. Шум, суета, многолюдье утомляли его физически. Он всегда возвращался из города больным и должен был непременно побыть в одиночестве, чтобы восстановить душевное равновесие.

Еще издали он увидел возле штаба одинокую фигуру солдата. Он стоял в нескольких шагах от крыльца, старательно козыряя пробегавшим мимо офицерам. «Тураев… Саид Тураев, — огорченно вспомнил Груздев. — Вот незадача!»

Вчера, возвращаясь в штаб с обеда, он случайно увидел за казармой в кустах согнутую фигуру. Солдат сидел на куче палых листьев, обхватив колени руками. Худая спина с торчащими лопатками вздрагивала. Груздев остановился, поняв, что солдат прячет свою беду от чужих глаз. Чтобы не спугнуть парня, он прошел за кустами и тихонько сел рядом. Солдат взглянул на него мокрыми злыми глазами и сделал резкое движение, чтобы вскочить на ноги, но Груздев придержал его за руку.

— Сиди, сынок. Извини, что помешал.

Солдат промолчал. Отвернулся и украдкой вытер пальцами мокрые глаза.

Память на лица у Груздева была фотографическая. Где же он мог видеть этого парня? У связистов? Водолазов? Нет… В парке! Точно, ремонтник. Но фамилия… Как же его фамилия?

Груздев вздохнул, вытащил пачку сигарет и предложил солдату. Тот понуро покачал головой.

— Ну и молодец, — сказал Груздев, — значит, ты сильный человек. А я вот, как видишь… Закурил когда-то в молодости с горя, да зря. Горе не миновало, а привычка вредная осталась. Не нашлось тогда рядом верного человека подсказать, остановить. Вот я и думаю: нельзя человеку без друзей. У тебя-то друзья есть?

— Есть.

— Здесь или дома?

— И здесь есть, и дома есть… в школе вместе учились.

— У вас, наверное, хорошая была школа, если сумели сохранить дружбу.

— Очень хорошая, товарищ подполковник. Мы три года назад в новый район переехали, я все равно в другую школу не пошел. На целый час раньше вставать пришлось.

На смуглом лице парня мелькнула улыбка. Он сел поудобнее, непринужденно положив руку на согнутое колено.

— Это — подвиг! На это не каждый способен, верно? А родители не возражали?

— Зачем? Отец еще раньше встает, на свой завод едет. А мама совсем раньше — всем завтрак готовить. Мой отец все умеет делать. И нас с братьями научил… Он не любит, когда много спят.

«Так, — подумал Груздев, — не отсюда беда…»

— А друзья часто пишут?

Парень помрачнел, опустил голову. Сказал, точно нехотя:

— Пишут. Сегодня как раз получил.

— И что пишут?

— Так… разное пишут.

«Вот оно, — решил Груздев, — тут в яблочко». Он аккуратно загасил сигарету и щелчком отправил ее в кусты.