— Разрешите вам не поверить, — в голосе Хуторчука было превосходство человека, знающего жизнь. — Все женщины любят комплименты.

Ксюше был неприятен развязный тон Хуторчука, и она мысленно кляла себя за то, что не дождалась автобуса и отправилась домой пешком. Но благодарность за спасение мешала оборвать разговор, и она постаралась ответить как можно мягче:

— Может быть, но я не слышала комплимента.

— Браво! — сказал, смеясь, Малахов. — Мяч в сетке. Мужская команда теряет подачу и проигрывает.

— Ни за что! — возмутился Хуторчук. — Как воспитанный человек, я уступаю дорогу женщинам. Особенно медичкам.

— Почему? — заинтересовалась Ксюша.

— Смертельно боюсь горчичников… Осторожно, море!

Бескрайняя лужа перекрыла шоссе. В редком свете придорожных фонарей она была почти не видна, и Ксюша едва не ступила босоножкой в воду.

— Малахов, бери Ксению Владимировну под локоток, — скомандовал Виталий, — не взыщите, сударыня, другого транспорта у нас нет… Подожмите ножки, миледи, и-и… Бегом марш!

Лейтенанты пробежали по воде, поднимая тучи брызг, и вывезли Ксюшу на сухое место.

— Опять награду потребуете? — отряхивая брызги с брюк, ехидно спросила Ксюша.

Виталий гордо выпрямился, поправил фуражку. В темноте глаза его были не видны, но Малахов готов был поклясться, что они светятся бесовским синим огнем.

— Дурной пример заразителен, — сказал Виталий, — я час от часу становлюсь все бескорыстнее.

— Ксюша, вы какое направление в медицине избрали? — спросил Малахов. Ксюша ему по-человечески понравилась еще тогда, на пельменях у замполита, но с тех пор они ни разу не виделись и он ничего не знал о ней.

— Педиатрию, — сказала Ксюша.

Малахов почувствовал, что и она рада перемене темы, но Хуторчук был начеку.

— Педиатр, педикюр, — мрачно изрек он, — в переводе на русский: пед — нога, кюр — забота, иаторео — лечу… По аналогии: педикюр — забота о ногах, а педиатрия — лечение ногами. Как вы собираетесь лечить малолетних граждан: бутсами или шиповками?

— Туфлями на шпильках, — серьезно сказал Ксюша.

У Малахова испортилось настроение. Хутор словно нарочно сводил разговор к пустому трепу… За автобусной остановкой уже и ворота в военный городок видны, а они так и не успели ни о чем поговорить… Остряк!

— А вы садистка! — укоризненно сказал Хуторчук. — Шпильки жуткое оружие, особенно в часы пик.

Они прошли через проходную и миновали общежитие. Возле своего дома Ксюша сказала:

— Благодарю вас, товарищи офицеры.

— Рады стараться! — сиплым шепотом рявкнул Хуторчук.

Малахов неловко пробормотал нечто о приятном вечере. Ксюша открыла дверь и сказала, мстя Хуторчуку за насмешки:

— Кстати, о награде. Я сегодня же напишу в «Комсомолку» о вашем подвиге. Страна должна знать своих героев.

— Что вы! — скромно сказал Хуторчук. — На нашем месте так бы поступил каждый.

Ксюша засмеялась и побежала вверх по лестнице. А они стояли и слушали стук ее каблуков, пока наверху не хлопнула дверь в квартиру замполита. Виталий поправил портупею, одернул китель под ремнем.

— Все, филолог, — сказал он совершенно иным деловым тоном, — антракт кончился. Лично я дую к своим гаврикам.

— Я тоже в казарму, — сказал Малахов, идя вслед за Хуторчуком по узкой асфальтовой дорожке между соснами. — Слушай, Виталий, какая муха тебя укусила?

— Насчет трепа? — спросил, не оборачиваясь, Виталий. — Неужто понял?

— Ты меня за кретина держишь?

— Немного есть… За филолога. Да если бы не я, ты бы раскрутил задушевный разговор и размяк, как масло в духовке.

— Что в этом плохого?

Они остановились у первого подъезда казармы. Здесь на третьем этаже квартировала рота Хуторчука. Свет фонаря высвечивал лицо Виталия, и Малахова поразила его беспричинная суровость.

— Все плохо, — убежденно сказал Хуторчук. — Задушевные разговоры бесследно не проходят. Это пролог к новым отношениям. Мы эту науку прошли. Спасибо, больше не надо… И тебе не советую.

Если бы не грусть, против желания Виталия просквозившая в его словах, Малахов рассердился бы за непрошеное менторство.

— Ты же не знаешь ее, — сказал он с упреком.

— Чую. За такими девушками просто так не ухаживают. Ты это учти, филолог, если дорожишь свободой.

Семинар агитаторов полка закончился поздно. Когда Груздев вышел из штаба, на небе уже проявились звезды. Из открытых форточек в роте Хуторчука гремела песня. Несколько десятков мужских глоток что есть силы орало: «Мар-ру-ся, зачем ты слезы льешь?..», сопровождая песню лихим свистом. Груздев улыбнулся. Рота — зеркало командира. В последнее время он стал замечать, что солдаты Хуторчука даже ходить стали чуть вразвалку, подражая своему ротному.