Они познакомились в читальном зале Публички, где Груздев проводил все свое свободное время, готовясь самостоятельно к экзаменам в офицерское училище. Светлана была студенткой истфака Герценовского института.

Резкая, языкатая девчонка в очках не понравилась ему сразу. Студенты готовились к сессии, и Груздев слышал, как в коридоре она командовала парнями. Нет, такая девушка определенно не могла ему понравиться. Груздев вырос в уверенности, что девушка должна стесняться мужчин, держать себя степенно и гордо и ждать, пока парень сам ее заметит. А эта… В первый же раз, когда они случайно вышли из библиотеки вместе, предложила:

— Солдатик, если у вас есть время, можете проводить меня.

И уцепилась за рукав шинели, точно ноги ее перестали держать. Груздев чуть не выругался вслух от неожиданности. Десять часов… Добро бы красавицей была — не так обидно получать втык за опоздание, а то и смотреть-то не на что: очки, носик пуговкой, волосы белобрысые, прилизанные, словно нормальную прическу сделать не умеет… Одним словом — пигалица. И по всему видно — нахальная. А отказать неудобно, какая ни есть, а женский пол.

К счастью, жила она недалеко от библиотеки. Несколько плохо освещенных переулков, длинный как тоннель мрачный двор, в глубине этого мусорного двора старый двухэтажный деревянный дом со сломанной дверью, висящей на одной петле. Возле этой сломанной двери — опаздывать в часть, так хоть не даром — Груздев обнял ее и… получил такую оплеуху — в глазах потемнело.

— Ты чего?! — возмущенно завопил он. — Сама же навязалась!

Она поспешно отступила к двери — бесстрашный лягушонок в детских матерчатых варежках.

— Извини, пожалуйста… ошиблась в темноте, приняла тебя за человека. Ради бога, прости.

Ну разве не нахалка? Еще и издевается!

— А что, солдат не человек, что ли?

— Как видишь — бывает. Гуд бай, Казанова!

И ушла.

Через несколько дней Груздев в курительной комнате случайно услышал разговор двух парней из ее группы:

— Витя, проводи Светлану сегодня. У меня мать девятичасовым уезжает. Сегодня моя очередь, а тут такое дело.

— Ладно. Слушай, что она всегда до упора сидит, с ее-то глазами? Так и до диплома не дотянет.

— Да нет, так она ничего, только в темноте не видит. Блокада, брат, даром не проходит.

Груздев ошеломленно сидел возле урны, не замечая, что папироса давно истлела и он, зажигая одну спичку за другой, пытается раскурить мундштук. Потом оделся, вышел на улицу и стал терпеливо прохаживаться по набережной Фонтанки, поглядывая на входную дверь библиотеки. Его решимости и злости на себя хватило бы и на недельное ожидание.

Когда Светлана и ее провожатый вышли из библиотеки, Груздев расправил шинель под ремнем и, вбивая подошвы подкованных сапог в подмерзшие плиты мостовой, направился к ним.

— Разрешите обратиться, — от волнения голос его зазвучал на самой низкой ноте.

Парень испуганно оглянулся, точно хотел звать на помощь, но улица была безлюдна. А Светлана стояла спокойно, держа тяжелый портфель впереди себя обеими руками в своих смешных самодельных варежках. Круглые выпуклые очки бесстрастно отражали свет фонаря, и Груздев вдруг засомневался: захочет ли она вообще говорить с ним? Ладно, захочет, не захочет — ее дело.

— Послушай, товарищ, как тебя, Виктор, кажется? Да не дергайся, я же по-человечески… Понимаешь, я тут обидел Светлану, как… как последний подонок. Она знает. Разреши, я провожу ее сам. Нам поговорить надо.

Много позже, когда Груздев учился на заочном отделении академии, Светлана Петровна сказала как-то:

— Знаешь, Груздев, пожалуй именно тогда в тебе и проклюнулся будущий политрук.

— Ага, — довольно сказал Груздев, — попалась, голубушка. Вот когда ты влюбилась в меня без памяти!

Светлана Петровна не приняла шутки, сказала серьезно:

— Нет. Тогда я начала тебя уважать.

Все было в их жизни: и шутки, и недоразумения, и верная дружба, и дальние гарнизоны с примитивным комфортом, и любовь, но «солдатиком» Светлана Петровна больше никогда его не называла.

И вот… как награда возвращением в молодость. Груздев растроганно расхаживал по комнате, с умилением поглядывая на жену, притихшую в уголке между столом и полкой с книгами.

— Свет, поговори со мной, — не выдержав молчания, попросил он, — расскажи мне еще, какой я талантливый.

Она засмеялась и встала, зябко кутаясь в клетчатый суконный платок. Платок был стандартного размера, но на Светлане Петровне выглядел одеялом — кисти волоклись по полу.

— Ещ-шо чего! Зазнаешься и бросишь меня где-нибудь по дороге к вершинам. Идем-ка лучше, отец, на кухню. Я тебя пельменями покормлю.