Показательные соревнования по плаванию заменил импровизированный концерт, который оказался на удивление неинтересным. Затем устроили пикник на лужайке, где Ривелл встретился и побеседовал с несколькими знакомыми «старыми однокашниками», приехавшими с семьями. Все они, конечно, были не в своей тарелке из-за гибели Маршалла, а тот факт, что тело лежит в запертом спортивном зале в ожидании завтрашнего следствия, вызывал у них ужас. «Как это трагично, что все случилось прямо перед Актовым днем» — таков был самый распространенный комментарий, но за этими словами Ривелл чувствовал, что про себя эти люди думают: «Вот ведь как повезло, поехал на скучный Актовый день, а стал участником великолепного триллера!» Так что собравшиеся тешили себя самыми зловещими слухами и дикими домыслами.

К семи часам вечера большинство гостей разъехались. Многие ученики, жившие недалеко, уехали с родителями на уик-энд. Прислуга подметала газон после пикника. Школа, притихшая и опустевшая, казалась заброшенной.

Ривелл, проникшись сочувствием к директору, выдержавшему такой трудный денек, решил не заводить с ним разговор о деле Маршалла. Но он не смог этого избежать, когда директор мягко спросил его, на каком поезде он собирается завтра уехать. Вопрос был задан так неожиданно, что Ривелл не сразу нашелся что ответить. Роузвер заметил его растерянность и добавил:

— Не подумайте, пожалуйста, что я желаю от вас отделаться. Конечно, помимо Актового дня вас могут интересовать и другие события. Завтра утром, например, продолжится следствие, но оно наверняка затянется до второй половины дня.

Ривелл выдержал паузу и сказал:

— Если вы не возражаете, я хотел бы остаться тут на несколько дней.

— Да? Прекрасно, я буду только рад. Если я правильно понял, ваши изыскания начинают приносить плоды?

Директор говорил без тени издевки или сарказма, даже подчеркнуто безразлично.

— О нет, я бы так не сказал, — пожал плечами Ривелл. — Просто мне кажется, что имеет смысл покопаться в деле еще немного, вот и все.

Роузвер дружелюбно закивал:

— Вы очень добросовестный человек, Ривелл, и наверняка заслуживаете более приятных занятий, чем поиски тайны там, где никакой тайны, судя по всему, нет… Я знаю, что школа полнится всякими слухами. Конечно, я не надеюсь, что даже завтрашнее расследование положит конец досужим домыслам. Сплетники будут чесать языки, пока им не надоест, и нам всем придется с этим мириться.

Ривелл молчал.

— Надеюсь, вы не забыли про наручные часы мальчика, найденные на вышке для прыжков? Это больше всего свидетельствует в пользу несчастного случая.

— Возможно, хотя я не понимаю, почему он не оставил часы внизу, рядом с домашними туфлями и халатом.

— Наверно, он попросту позабыл о часах и вспомнил лишь в последний момент. Часы у него со светящимся циферблатом, так что он мог заметить их в темноте, перед тем как прыгнуть. Кстати, хотите взглянуть на эти часы? Они входят в число предметов, которые завтра передадут на экспертизу.

— Нет-нет, не беспокойтесь. Не думаю, что мне это поможет.

Немного позже Ривелл возмущенно рассказывал Ламберну:

— Какой толк мне глядеть на часы? Их уже брал и Уилсон, и сам Роузвер, и бог знает кто еще! И к тому же я ведь не эксперт по отпечаткам пальцев, если бы даже убийца оставил свои следы на часах!

— Значит, у вас есть объяснение таким словам директора? — спросил Ламберн.

Ривелл мрачно кивнул:

— Да, но проверить его будет не проще, чем теорию Эйнштейна. Да я и не особенно надеюсь на следствие.

— Неужели? Впрочем, я тоже. Потому я намерен умолчать об одной важной улике. Если я и решусь рассказать, ее не сочтут уликой.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Если я скажу, что накануне ночью Эллингтона видели прогуливающимся по территории школы, меня спросят, какого же черта это связано с Маршаллом.

— Ого! А кто его видел?

— Я. Только я. Знаете ли, я очень плохо сплю ночью и часто выхожу подышать. Той ночью было ужасно жарко, я понял, что не сомкну глаз, и решил обойти вокруг наших зданий.

— И заметили Эллингтона?

— Больше того, я с ним беседовал. Он объяснил мне, что гуляет по той же причине — ему не спится от жары и хотелось проветриться. Мне он не очень симпатичен, но показалось невежливым не поболтать с ним. Разговаривали мы с ним около четверти часа. Прошлись по Кругу, а потом он проводил меня в школьный корпус, и я думаю, что он тоже отправился к себе.

— Но, дорогой мой, ведь это чертовски важно! Почему вы не рассказали раньше?

— Мне не хотелось, чтобы вы с самого начала были настроены против Эллингтона, чтобы не были во власти предубеждения, решая, был ли то несчастный случай или его имитация. Сейчас, когда вы определились, я готов рассказать вам побольше.