Было видно, что разговаривать ему не хочется. «Правильно написано в его личном деле, что он необщительный, — вспомнилось мне. — Как бы его разговорить?»

— Вы все там же? В аналитике? — спросил я, отпивая глоток явно переслащенного компота.

— Что? А… да там же. Мне скоро на пенсию… Возраст знаете ли. Какая там карьера. Не то, что вы, молодые. — Фадеев выдавил из себя дежурную улыбку.

Он уже собирался было снова уткнуться в салат, но пересилил себя и поинтересовался:

— А как дела у вас?

Однако невооруженным глазом было видно, что совсем не хотелось ему знать, как обстоят дела у навязавшего ему свое общество Муромцева. Это была просто дань вежливости. Не более. Но главное, что вопрос был задан и меня понесло…

Я стал долго и многословно рассказывать Фадееву, как закончил дело Егорова, как меня взяли в службу собственной безопасности. Привел в пример несколько рассекреченных дел, которыми мне довелось заниматься, и сам не заметил, как, войдя в раж, перешел к своим студенческим годам. К биофизике. Видя некоторую заинтересованность моего собеседника, заговорил о подводной охоте, с азартом объясняя Борису Яковлевичу, как важна в этом деле прозрачность воды. Она же на жаргоне охотников — «прозрак». Как хорошо в этом смысле верхнее течение реки Пьяны. Особенно в августе месяце. Фадеев постепенно разговорился. Упомянул, что в Узоле, рядом с которой у него небольшая фазенда, он так и сказал — фазенда, тоже прозрачная вода. Жаль только, что рыбы мало. На что я возразил, что теперь рыбы мало везде. Даже в Волге. Что ныряю я больше ради удовольствия. «Вот, к примеру, недели две назад мог настрелять на Пьяне с десяток довольно крупных подъязков, забившихся на день под большую корягу. Там они чувствовали себя в полной безопасности». Я рассказывал Фадееву, что просунул ружье между ветвями, густо обросшими губкой и водорослями и уже совсем было собрался выстрелить. В этот момент доверчивые рыбки стали забавно чесаться о гарпун, и мне стало неожиданно стыдно. Я не мог заставить себя охотиться на рыб, у которых не было совершенно никаких шансов. Вынырнув на поверхность, продулся, провентилировал легкие и поплыл к берегу. К тоскующей там в полном одиночестве Алене. Она удобно устроилась под деревом с непременным термосом горячего чая и бутербродами.

Когда я замолчал, что бы перевести дух, Фадеев спросил, кто такая Алена, и я ответил, а ответив, заметил, что прежнее подавленное состояние снова вернулось к Борису Яковлевичу. И тогда я поинтересовался, что у него стряслось:

— Я же вижу, Борис Яковлевич, что у вас не все ладно. И скорее всего не по работе, а, в личном плане.

Фадеев поднял на меня грустный взгляд своих серых глаз и неожиданно резко произнес, смотря на меня со странным прищуром:

— Видите? Ничего вы не видите, молодой человек. И не надо, Сергей Михайлович, это не ваше дело. Вы все равно не поймете. Молоды еще.

Он замолчал, продолжая внимательно разглядывать меня. Его зрачки почему-то совсем скрылись за ресницами.

Я решил, что на сегодня хватит, пора сваливать. Двумя богатырскими глотками допив компот, поднялся.

— Извините, я не хотел вас обидеть. Извините, — повторил я и сделал движение, как будто собрался уходить.

Это сработало, и Фадеев уже смягчившийся, остановил меня словами:

— Подождите, Сережа. Я был резок с вами. Не обижайтесь на меня, хорошо?

— Хорошо, Борис Яковлевич, — буркнул я себе под нос и, довольно холодно попрощавшись, вышел из столовой.

— Замечательно! — сказал шеф, когда я закончил пересказывать беседу с Фадеевым. Лицо его сияло. — Ты все сделал правильно. Теперь надо ждать результатов. По всей видимости, они будут не сразу.

— Вы думаете? — удивился я, нервно помешивая ложечкой в стакане с чаем. После переслащенного компота ужасно хотелось пить. — По-моему, результаты встречи нулевые.

— Ты ошибаешься.

Я уставился на него:

— Так он меня засек?

— С известной долей вероятности. Гарантировать не могу, но думаю, что да. А время… ему ведь надо доложить начальству, если оно у них есть, конечно. В конце концов посоветоваться со своими. Во всяком я бы сделал так.

— Почему же он не засек меня раньше, два года назад?

— Вероятно, с точки зрения невидимки ты был тогда бесперспективен. Оставят тебя работать в ФСБ или нет — неизвестно. Да и контакт у вас был мимолетным, по работе. Мог и не разглядеть в тебе родственную душу. Кто знает! Может быть, они это делают не всегда, а лишь изредка, включая какие-то, специально предназначенные для этого способности. Рецепторы, в конце концов. Сейчас никто не может на это ответить. Сдается мне, что хотя бы некоторые секреты невидимок ты нам раскроешь. Со временем.

Я с раздражением отставил пустой стакан. Что и говорить — шеф явно знал нечто такое, что мне было пока неизвестно. Теперь я был уверен, что в деле невидимок существовали какие-то другие материалы, которые даже мне нельзя было знать. Это не удивляло. Такие уж обычаи в нашем ведомстве. В отношении результатов встречи шеф конечно прав. Невидимок не так много, и как всякое малочисленное сообщество они стремятся к расширению. По мере сил заботятся о своих…

— Не забывай, Сергей, — сказал вдруг Данилов негромко. — Возможно, что они опасны. Поэтому никакого лишнего риска, потому, что уже сам контакт с невидимкой может быть опасным. Все надо сделать с ювелирной точностью. Ни одного прокола. Поэтому с Фадеевым больше пока не встречаться и даже избегать его общества. Подождем с неделю, а там видно будет.

— Хорошо, Василий Петрович.

— И еще, — шеф замялся немного, — к слову об опасности невидимок. Получи-ка ты, лейтенант, в оружейке свой табельный «Макаров». Да носи его постоянно. Стрелять еще не разучился? Насколько он эффективен против невидимок не скажу, но все лучше, чем ничего. По крайней мере, пугнуть можно. Да постреляй в нашем тире, потренируйся. Я распоряжусь.

Мне совершенно не улыбалось таскаться по городу с тяжеленным пистолетом. Кроме того я не видел в этом необходимости, о чем прямо и сказал Данилову.